Синтез
Шрифт:
Максим проснулся через три часа, но осушил уже гораздо меньший объем. В пути они были уже восемь часов. Купер остановился.
Наступило утро.
— Тут передохнём. Передохну. А ты бери свои бутылки и иди, лечись.
Друзья разошлись по номерам. Максим уже чётко помнил вечер, чётко он его помнил и в течение самого вечера, но теперь добавилось острые физические последствия. Максим с преогромным удовольствием вскрыл двухлитровую бутылку рассола и присосался к ней, оставив половину. После принял горячий душ, потом холодный, потом опять и так несколько раз, пока не ощутил
— В двух словах, Максим Сергеевич! Я уже послал слугу за саблей, поскольку ваши слова о необходимости секундантов мне показались шуткой.
— Что ж, Иван Сергеевич, извольте. Некто из прислуги, а именно конюх, оскорбил нашего графа.
— Конюх?
— Вы не ослышались.
— И как конюх мог оскорбить графа? Это всё ваши сказки о равенстве и братстве.
— Ваня, ты не о том сейчас. Есть подозрение, а то и уверенность, что всё было спланировано заранее. Конюх этот служит у капитана Ордынцева, известного своей конфронтацией с графом.
— Короче, Волков…
— Давеча состоялся спор относительно того, вправе ли дворянское сословие, к примеру, дворянское, реагировать на чернь.
— То есть?
— Нет бунтов, революций. На лицо обычная бытовая ситуация. И чернь, то есть конюх, оскорбляет графа.
— Я вас снова не могу понять, Волков. Где граф?
— Он с Ордынцевым.
— И что они?
— Договариваются о том, как будет решаться ситуация.
— Боже мой! — воскликнул Панин. — И это мои друзья. Вы же дети! Дети и есть!
— Понимаешь, Ваня, оскорбление унизительно. Но, будучи оскорбленным равным тебе по…
— Я понял.
— Ты понимаешь, как реагировать, вплоть до дуэли. Но как быть, когда тебя оскорбляет представитель не твоего круга, опять же, мягко говоря?
— Максим Сергеевич, вы часто участвовали в кулачных боях?
— Ни единого раза.
— И я также. А всё почему? Мы чуть что, хватаемся за эфес или обозначаем это. Так как быть?
— Вот вы, Иван Сергеевич, сами к разрешаемой ныне проблеме подошли.
— Так нет решения?
— Есть, Ваня, есть. Достоинство и честь отстаивать необходимо любыми способами, иначе мы навсегда можем забыть о том, что это.
— И тут твоё равенство к месту? — язвительно спросил Панин.
— Каждый должен иметь право отстаивать свою честь, независимо от того, родился ты в избе или во дворце.
— Вы на чьей стороне?
— Мне претит этот спор, но граф мой друг.
— Господа, — объявил граф, — огромное спасибо за участие. Решено поступить следующим образом. Холопа капитана Ордынцева наказать плетьми. А мы вдвоем с Алексеем Дмитриевичем деремся на саблях до первой крови. Всем благодарен за поддержку. После приглашаю всех в ресторан. Волков, вы куда?
— Спасибо за представление, граф. Обсудим позже.
Максим, вытащив наполовину саблю из ножен, резко вонзил её обратно и, круто развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь.
— Максим, Максим, стой! — Панин догнал его и, встав перед ним, остановил. — Ты же сам наблюдал и ждал, чем этот фарс закончится. А теперь ты весь такой обиженный
— Вот именно, Ваня, думал, одумаются наши светлые, благородные головы. Ан нет, видать, пожизненную ненависть народа оставляют супротив белой кости. Никогда простой мужик не поймет простого студента. Навечно неприязнь останется. И достоинство своё защищать беззащитному студенту перед оравой пьяной матросни придётся, потому, как уважать им его будет не за что, как и ему их. Саблей, кулаками, наганом, так и будем мордовать друг друга. И пока Воронцовы с Ордынцевыми играют в такие игры, ничего не изменится. Какое равенство? Пока одни других считают мразью, а другие тех небожителями, — и заметь, не исключено, что баланс переменится, — будет этот мир в бесконечном рабстве прозябать. Пока каждый не ощутит, всем своим нутром не ощутит достоинство своё, будет он рабом и будет жить среди рабов, по их рабским и волчьим законам.
— Максим, — начал Панин.
— Я не пойду служить, — вдруг сказал Максим. — Получу юнкера и поступлю в Московский университет.
— Вот тебе и приехали…
— Да рядом это.
— Эх, Максим Сергеевич.
— Не падай духом. И береги честь смолоду, как Пушкин учил.
— Пушкин не учился в Московском университете.
— Я иду за Лермонтовым.
— Так и он там не прижился.
— Не приживусь, вернусь к вам.
— Буду ждать.
— Ладно, жизнь ещё начаться не успела. До встречи.
Солнце ярко освещала весь номер Максима. Он на удивление был бодр и полон сил.
— Как самочувствие, боксер?
— Скрипит правая челюсть.
— Сейчас по ветру пустим.
Купер дал старт от заправки, как и полагается с визгом и пылью.
Полчаса они ехали молча.
— Ладно, спрошу сам, — начал Купер. — Что это было?
Максим, немного помедлив, ответил.
— Я показал себе, что я могу, когда меня давят. Я показал, что я могу, когда меня опускают. Я дал себе понять, что я могу в самой паскудной ситуации. Теперь…
— В общем, ты провел курс самовоспитания и уже немолодого бойца.
— Как-то так.
— Ты опасен.
— Ещё как.
— А если бы что-то случилось?
— Не случилось бы.
— Почему так уверен?
Максим помолчал, глядя на дорогу, и произнес:
— Со мной сила.
Купер даже не взглянул на него.
— Надо полагать, мы решим все вопросы и всех победим?
— Разберемся, — невозмутимо произнес Максим.
Часть IX. Глава 2
Судя по карте, до Карденлинца оставалось каких-то пятьсот-шестьсот километров. Пару раз Максим с Джоном поменялись, но в основном автомобиль вел Купер. Скорость меньше ста тридцати он не сбавлял. При таком ходе через четыре часа друзья должны были увидеть отель «Белая гора».
Налегке, обгоняя все встречающееся на пути авто, они были крайне удивлены, когда ниоткуда, словно из-под земли выросли два огромных внедорожника «Шевроле» и запросто обогнали Купера, умчавшись за горизонт.