Синтез

Ярне Борис

— Тьфу ты, господи! Тем не менее, не по-товарищески с вашей стороны. А всё почему? Дисциплины у вас, милый мой, не хватает. А в ваших университетах, надо полагать, всё не столь жестко, как было в училище. Свыклись вы, студент мой вечный, с университетскими стенами.

Максим улыбнулся:

— Святое место! помню я, как сон,

Твои кафедры, залы, коридоры,

Твоих сынов заносчивые споры:

О боге, о вселенной и том,

Как пить: ром с чаем или голый ром…

— Браво! Узнаю, вас, Волков. И на том спасибо, что не изменили себе,

и не забили голову свою одной лишь наукой. Сколько тебе ещё прибывать в оковах обученья?

— Что ты, Ваня, бог с тобою! — вскликнул Максим. — Нет чуда более чудесного, чем познание нового и ранее неизвестного. И тем паче, направляющего потуги свои к познаниям дальнейшим. Не виден край непознанного в этом мире. И, пока его не видно, да будет славен прогресс во всех делах на благо мира.

Собеседник Максима, Иван Панин, окинув его строгим взглядом и пригрозив указательным пальцем, произнес:

— Мира, говорите. Вы, я погляжу, не только не избавились от своих безумных идей объединения мира, но и возвели это в ранг неоспоримого будущего? Или это пришлось к слову? Отвечайте немедленно!

— Виноват, господин подпоручик, к слову пришлось! — отрапортовал Максим, вскочив на ноги и приняв стойку «смирно». В этот момент карета резко повернула, и он плюхнулся обратно на место. Иван захохотал.

— Годы муштры не прошли даром, — заметил он.

— Тут с тобой не поспоришь. А вот мой двоюродный брат выбрал обратный путь. По окончании гимназии, он пошёл в юнкера. Видимо, это у нас семейное — на определенном возрастном этапе менять направление.

— Кто таков? — поинтересовался Иван.

— Лирин Владимир Андреевич, сын Андрея Павловича, моего дяди по матери. Успешный, скажу я тебе, коммерсант. Несмотря на свое благородное происхождение ему не чужды торговые тропы. У семьи усадьба в Саратовской губернии, дом в Москве, дом в Санкт-Петербурге, дача в Крыму. Неслыханные богатства. Особенно, если нас с тобой поставить рядом. А отпрыск решил посвятить себя службе в армии. Мальчик достоин восхищения.

— Полностью с вами согласен, Максим Сергеевич, служить Отчизне дело настоящих мужчин и истинных патриотов. Надеюсь, я никого не обидел.

Максим исподлобья смотрел на Панина. Карета переезжала Неву по дворцовому мосту. Панин, сев вполоборота к Максиму, принялся разглядывать проплывающие по реке суденышки. Чувствуя на себе его взгляд, он медленно повернулся, удерживая строгое выражение лица, но, тут же, не выдержав, прыснул со смеху и бросился в объятья Максима.

— Эх, Паня, Паня, — добродушно отозвался Максим, — не знал бы я тебя, даже к барьеру бы не позвал. Дал бы в лоб от всей души и дело с концом.

— Бросьте, Максим Сергеевич, вы хоть и вольнодумец, умело избежавший отчисления за свою политическую неблагонадежность, но ваша верность России не подлежит сомнению. В ваших кругах, я слышал, не все так спокойно? После Кассо.

— Кассо покосил многих, — задумчиво произнес Максим, — другие ушли сами. Душат страну, душат. Слуги государевы…

— Максим, давай

лучше о чём-нибудь добром, — перебил его Панин. — Ты, скажи лучше, каким науками удивлять нас будешь?

— Науками? — Максим поднял голову вверх. Панин последовал его примеру.

— А что? — не понял Иван.

— Ты летал когда-нибудь на аэроплане?

— Предпочитаю умереть на поле бое, — нашелся подпоручик.

— А представь, что в скором времени все люди будут летать на аэропланах, и не трястись, как я давеча, в поезде из Москвы до Санкт-Петербурга 15 часов, а за какие-то три-четыре часа, любуясь красотами с невероятной высоты преодолевать то же расстояние. А Омск, а Владивосток?

— Постой, — снова прервал его Панин, — ты будешь проектировать аэропланы?

— Смотри дальше, глубже и выше.

Панин в недоумении молчал.

— Выше, — повторил Максим и опять поднял голову вверх.

— Куда выше?

— И вверх, и вглубь, — сказал Максим.

— Я вас категорически не понимаю, — отчеканил Иван.

— Владимир Иванович Вернадский. Тебе говорит что-нибудь это имя?

— Нет.

— Цераский, Циолковский… Жуковский. Да и… Это только некоторые из тех, и только лишь у нас в стране, и именно сейчас.

— Нет, нет, нет. Кто это такие?

— Представь нашу землю. Представь её через сто, двести лет.

— Так, не продолжай. Через сто-двести лет все люди будут братьями и сестрами и будут летать на аэропланах из Петербурга в Москву и Владивосток.

— И на Марс.

— И на Марс, — согласился Панин.

— И не будет войн.

— И не нужны будут армии.

— И не будет страха и нужды, господ и рабов. Исследуя землю, её недра и возможности, последовательно открывая источники энергии и рационально их используя, исследуя атмосферу, её влияние на землю и окружающую среду, исследуя космос, исследуя, в конце концов, взаимодействия всего перечисленного между собой и, самое главное, с человеком, наука…

— Изобретет вечный двигатель и наделит каждого бессмертием, — устав слушать и начиная терять нить повествования, резюмировал Панин.

Максим рассмеялся и, надвинув шляпу на глаза, произнес:

— Вы далеки от прогресса.

— А вы далеки от жизни.

— Ты же ведь понимаешь, что, если бы не эволюция, прогресс и наука, ты до сих пор жил бы в пещере, добывал огонь натиранием палочки, ел сырое мясо и носил вместо этого парадного мундира шкуру кролика, если бы смог его догнать.

— Пусть я невежда, зато я доволен жизнью в той мере, в которой я её заслужил. Я, кстати, помолвлен. Скоро женюсь.

— Не может этого быть! И когда сие знаменательное событие должно произойти?

— Осенью.

— Мне расценивать известие, как приглашение на торжество?

— Да, как приглашение. Но с одним условием.

— Весь во внимании.

— Никакой науки и этих всех ваших атмосферных источников энергии или как там…

— Договорились.

— Уж лучше продолжай бороться с самодержавием. Там хоть всё понятно.