Синий жасмин

Уинспир Вайолет

— Я целый год прожила в Париже, так что знакома кое с какими обычаями жителей континента.

— И как вам Париж? Не правда ли, город, полный очарования?

— Можно подумать, мсье, что вы там были.

— Я там учился, мамзель.

Глаза Лорны широко раскрылись; этот человек заинтересовывал ее все больше и больше, и в то же время она злилась на себя за свой просыпающийся к нему интерес.

— Понятно, — произнесла она. — Так вот откуда такое знание французского языка.

— Да вы и сами прекрасно говорите по-французски, msa petite blonde. [21]

21

Моя

маленькая блондинка (фр.).

И снова в его голосе прозвучала собственническая нотка; девушка отодвинулась от него подальше в подушки, снова ощутив страх перед этим человеком по имени принц Касим, который жил по законам пустыни и смело брал то, на что другие мужчины только заглядывались.

Когда он поднялся и вывел собаку из шатра, стены медленно поплыли перед глазами Лорны. Вокруг стало тихо. Большой лагерь наконец угомонился, и тишину нарушали лишь протяжные зевки верблюдов, звяканье их шейных колокольчиков да тявканье сторожевых псов. По шатру пролетел прохладный ветерок, от которого огонь в лампах затрепетал, а Лорну пробрала дрожь. По стенам, завешанным гобеленами, бегали зыбкие тени, а бисерная занавеска шевелилась, словно ее трогали невидимые пальцы.

Какое-то время Лорна сидела, уставившись в эту занавеску бессмысленным взглядом, и вдруг с мучительным рыданием вскочила на ноги и бросилась было бежать из шатра, в темную ночь.

Сильные руки, жесткие и безжалостные, перехватили ее, подняли и понесли обратно в шатер. Лежа в этих руках, девушка увидела в янтарном свете лампы, что глаза шейха сияют расплавленным золотом сквозь черные ресницы. Страх придал ей силы, но в его гибком теле мощи было куда больше, и он шутя пресек ее попытки вырваться из его рук.

— Глупышка, ты только еще больше устанешь. — Он губами стер слезинки, блиставшие в ее глазах. — Какой смысл сопротивляться? Ведь ты и сама прекрасно знаешь, что не сможешь убежать от меня.

— Я тебя ненавижу! — бушевала девушка. — Я презираю тебя!

— Мне нравится твоя неукротимость. — Шейх говорил низким, глубоким, почти убаюкивающим голосом, словно умиляясь ею. — Ты своенравна и, наверное, убила бы меня, если б смогла!

Он отнес ее в мягкую постель, а ей захотелось свернуться в клубок и умереть. Шейх лишь улыбался, глядя ей в глаза, а потом, встав на колени, принялся разувать ее. Лорна была в каком-то дурмане и только прижималась к постели, пока он снимал сапожок сперва с ее правой ноги, потом с левой, а затем отбросил их в сторону.

— Когда ты будешь раздеваться на ночь, горничная тебе не понадобится. — Он улыбался. — Я пригашу свет.

Шейх вышел. Наступила тишина. Лорна лежала, кусая пальцы, чтобы не закричать. С диким видом оглядывалась она вокруг себя, и тут взгляд ее упал на нож, лежавший на столике у вазы с фруктами. Это был слегка изогнутый кинжал с изысканным орнаментом.

Ни секунды не колеблясь, Лорна схватила его. Когда принц Касим своей скользящей походкой снова вошел, девушка, судорожно сжимая рукоятку, бросилась на него, подобно дикой кошке, целясь прямо в сердце. Но он, опередив ее, схватил за руку, и кинжал лишь слегка оцарапал его сквозь одежду. Сжав запястье,

принц едва не сломал ей руку. Кинжал, поблескивая, медленно и бесшумно упал на ковер, а Лорна закричала от боли, когда он перегнул ее руку. Кровь медленно капала из маленькой ранки на белоснежный кибр, а Касим гипнотизировал ее своими желтыми глазами.

— А вот теперь ты меня рассердила, — произнес он, и снова на его бронзовом лице мелькнула белая полоска зубов.

— Пожалуйста… — Слезы страха сделали глаза девушки похожими на цветы под дождем. — Пожалуйста, не надо…

— Я вовсе не собираюсь тебя бить, — насмешливо улыбнулся шейх, и его жаркие губы пробежали по ее шее до самой ямочки. Лорна попыталась увернуться от этого обжигающего поцелуя, и тут из карманчика ее рубашки выпал цветок, который она сорвала в то утро со стены разрушенного дома. Продолжая прижимать девушку к себе, шейх нагнулся за ним и сделал ей больно. Лепестки цветка уже были смяты, но по-прежнему издавали слабый, нежный аромат.

— Зачем ты носишь его у самого сердца? — последовал требовательный вопрос.

— Сейчас же отдай! — Лорна попыталась вырвать цветок из его руки.

— Кто дал его тебе? — Сузившимися глазами он настороженно вглядывался в ее лицо. — Тот вялый глупец, который отпустил тебя одну в пустыню, где не каждый-то араб чувствует себя в безопасности?

— Да, этот цветок напоминает мне о том, кого я люблю, — с вызовом ответила девушка. — И ты не заставишь меня назвать его имя!

— Так значит это не Родни?

— Значит! — Ей, наконец, удалось выхватить из его наглых рук и укрыть цветок, такой же поникший и измятый, как и она сама.

— Что ж, храни свои тайны. — Шейх выпустил Лорну и коснулся рукой раны, словно острие кинжала все еще причиняло ему боль. — После целого дня в пустыне ты будешь спокойно и крепко спать. Доброй ночи, моя пустынная добыча!

Он повернулся на каблуках и вдруг остановился, придерживая рукой занавеску.

— Я буду в соседней комнате всю ночь. А я всегда настороже, даже во сне.

Шейх ушел, оставив девушку одну. А той с трудом верилось, что он ушел. Где-то в пустыне тявкал шакал… Лорна, наконец-то дала волю своей слабости и растянулась на постели. Так, с цветком у щеки и с медленно льющимися по лицу слезами, она и провалилась в глубокий, тяжелый сон.

Глава 5

Солнце уже заливало лагерь ярким светом; вокруг костров суетились: готовился завтрак. Позвякивали колокольчики на шеях верблюдов, — это погонщики поднимали животных и уводили их попастись в колючих кустах. Закутанные до глаз фигуры скользили между лошадьми; два жеребца злобно ржали друг на друга, пока их не огрели плетью.

Все эти утренние звуки проникали и в большой шатер шейха, но девушка, спавшая там, не слышала их. Она лишь пошевелилась, но глаза не открыла.

Во сне лицо ее смягчилось; слипшиеся ресницы спокойно лежали на щеках, хранивших следы слез. Мягкие волосы разметались, словно у ребенка, да ей и снился какой-то детский сон. В этом сне верблюжьи колокольчики превратились в колокольчики, звонившие в ее монастырской школе, где присутствие мужчины было просто немыслимо, а ворота раскрылись лишь для того, чтобы выпустить ее на попечение отца.