Синий шихан
Шрифт:
– Да можно покамест… – пожимая плечами, согласился пристав. – Только залог надо внести. По этой статье…
– Оставь свою казуистику! Сколько нужно, столько и внесу.
– Спасибо, Авдей Иннокентьевич, – сдерживая слезы, пробормотал Митька.
– Только беру тебя, ангелочек мой, с одним условием. Перво-наперво, напиши письмо и откажись от своей вдовушки… Это одно баловство.
– Да как же это? Да мы ить… – задыхаясь, шептал Митька. Удар был настолько сильным, что у Митьки пошли перед глазами круги. Правду наворожила Олимпиада.
– Она годами старше тебя, дурак! Разве
– Да как же так? – ворочая помутневшими зрачками, говорил Митька. – Липушка-то…
– О ней мы сами позаботимся… Ты о себе подумай.
– Не-ет! Этого я не желаю! – попробовал протестовать Митька.
– Ах, не желаешь? Ну, тогда пиши письмо, чтобы тебе сухари сушили, – решительно заявил Авдей Иннокентьевич. Он и сам в эту минуту верил, что мог бы закатать этого упрямца на несколько лет. Ветошкин ходил перед ним на цыпочках, ибо Авдей Иннокентьевич знал все его большие и малые прегрешения, а за верную службу щедро платил.
Митька часто моргал глазами. Вяло опустив красные, в веснушках руки, глуховатым голосом проговорил:
– Писать, писать… Я и пишу-то плохо…
Дрожащими пальцами он вытащил из золотого портсигара папиросу и долго чиркал спичку. Парня окончательно сломили.
– Мардарий Герасимыч за тебя напишет, а ты только распишешься, – успокоил его Доменов.
Ветошкин, поскрипев кожаной портупеей, откинул за край стула шашку и принялся писать. Строчил он утомительно долго. Письмо было длинное, начиналось оно так:
«Милостивая государыня, Олимпиада Захаровна!
По малолетству своему и малому разумению я чуть на вас не женился и родителям своим причинил немало горя. Из-за вас я проступок совершил, за который по всем строгостям закона должен понести соответственное наказание. Сейчас нахожусь у его благородия пристава, господина Ветошкина. По своей чувствительной и сердечной доброте господин Ветошкин принял во внимание мою молодость…»
– Прибавь: и глупость! – вмешался Доменов, стоявший позади и строго следивший за каждой выведенной на бумаге буквой. – Себя-то не очень расписывай. Твою ангельскую доброту и без того все знают. Пиши попроще, без этих премудростей, чтобы понятно было, как и что, без околичностей. Скажи, что свадьбы не будет и я его на поруки беру, понял?
– Вы бы лучше не перебивали, господин Доменов. А то я весь стиль исковеркать могу, – покручивая желтенькие, словно спаленные, усики, недовольно проговорил Ветошкин. – Я уже написал: «по малому разумению»… Зачем же еще лишние и унизительные слова вставлять?
– Ладно, ладно, не спорить. Кончай скорее. У нас сегодня столько еще дела… – Поглядывая на Митьку, добавил: – А ты, голубь, не вешай нос! Утрясется великолепнейшим манером. И женихом будешь и женатым намаешься!
Когда письмо было закончено, Доменов еще раз прочитал его и сунул в карман.
– Кто же его доставит? – уныло спросил Митька.
– Почтальона найдем. Не сомневайся. Только шалить не вздумай! Ежели задумаешь еще раз побежать к ней, от меня
Доменов выразительно сжал волосатый, с ребячью голову кулак и помахал им в воздухе.
Домой Митьку Авдей Иннокентьевич не отпустил, а повел в дом атамана Туркова. По дороге, надавливая на его локоть жесткими пальцами, говорил:
– У Марфуши мягкое и доброе сердце. Она, когда услыхала вчера про твои выкрутасы, разревелась. Прощеньице ты у ней попроси. Мы, ангел мой, мужская-то сторона, в подпитии хуже скотов. Сграбастал ее, и горя мало… А так не годится. Не-ет! Женщина ласковую изюминку уважает, – философствовал Авдей Иннокентьевич.
Дом атамана под зеленой железной крышей стоял в переулке.
Шумел ветер, сбивал с высохших кустов полыни горькую пыль; пыль попадала Митьке в рот и глаза. У высокого каменного забора качались, сбрасывая на землю твердые, запыленные листья, корявые ветви толстого осокоря. На верхушке дерева виднелись сухие палки, оставшиеся от разоренного гнезда. На дороге, раздавленный колесом, с разинутой пастью, валялся мертвый галчонок. Сколько раньше сам он, Митька, поразорил гнезд, повыкидывал на траву беспомощных желторотых галчат! В первый раз в жизни он пожалел птицу. Сейчас сам он походил на раздавленного галчонка… Сдерживая глубокий вздох, Митька плотно сжал губы.
– Марфенька, принимай, ангелочек, дорогого гостя! – входя в горницу, крикнул Авдей Иннокентьевич растерявшейся Марфе.
Лупоглазые атаманские дочери, готовясь на девичник, трепали в руках праздничные платья. Увидев жениха, смущенно столпились в кучу. Самая бойкая, Наташка, с хитрыми серыми глазами, поднявшись на цыпочках к уху Доменова, тихо спросила:
– Дядя Авдей, говорят – и свадьбы не будет и будто невеста в свой домишко сбежала… Правда?
– Кшы! – зашипел Авдей Иннокентьевич и доверительно прошептал: – Будет свадьба… Я говорю, слышишь? Крестик могу поцеловать. А сейчас уведи-ка отсюда всех юбошниц, у нас тут дела! Сурьезные!
Девушки, толкая друг друга, стали выходить. Хотела выскользнуть и Марфуша, но отец поймал ее за розовый поясок и удержал со словами:
– Ты, дочка, останься. Вам поговорить надо… Я уж мешать не буду. Помиритесь да приготовьтесь, может, поедем…
– Далеко? – сжимая руками огнем горевшие щеки, спросила Марфа. Она так была свежа и хороша в своей девичьей растерянности, что Митька опустил голову и не знал, куда девать глаза.
– После скажу, – неопределенно ответил Авдей Иннокентьевич.
Насупив брови, он волком посмотрел на Митьку, поскрипывая модными башмаками, вышел.
– Ну что, Дмитрий Александрович? – отрывая листья герани и не глядя на гостя, спросила Марфа. Кроме жалости к этому грустному и притихшему парню в измятой малиновой рубахе, в душе девушки ничего не было. Но все окончилось быстро и для обоих странно и неожиданно.
– Они, они… Марфа Авдеевна, душу из меня выпотрошили… – дрожащим голосом прошептал Митька и, швырнув к порогу касторовую фуражку, упал головой на взбитые подушки. Вцепившись руками в кудрявые волосы, рвал их, крутил головой, вздрагивая большим телом, безудержно плакал.