Синий бриз
Шрифт:
– Мадемуазель, я окончательно потерял голову! – Перед ней стоял мужчина, которого она, кажется, видела здесь все четыре дня, и улыбался.
– От чего? – сосредоточенно спросила она, пытаясь найти связь между километрами кадров, уже замелькавших у нее в глазах, и этим незнакомцем. Связи не было.
– От вас! Или вы считаете, что вокруг, – он обвел взглядом зал, присаживаясь на корточки у ее ног, – есть что-то еще, способное свести с ума?
– Может быть. – Жозе заиграла ямочками. – Может быть, и есть. Экспонаты, вы считаете, не способны свести с ума?
– Это – ерунда! – Он пронзительно смотрел на Жозе и, казалось,
– В каком-то смысле. Я представляю работы художников из своего журнала. А вы что демонстрируете?
– А я… Только сам себя. – Он, как бы нечаянно, коснулся ладонью ее коленки.
– Оригинально.
– Да нет, – рассмеялся он, – я, видите ли, сдаю все это, – он жестом обвел стены и потолок здания, – под вот это… То есть под работы.
– А! Вы тот самый владелец выставочного зала?
– Да.
– Как вас зовут?
– Пьер.
– А меня Жозе.
– Отличное имя! Но его обладательница – еще более прекрасное существо, и я даже не знаю, есть ли на свете…
Типичный ловелас, сделала заключение Жозе. Она уже не стала слушать его, поняв, что в беседе с ним ничем интересным не пахнет. Но красив и прекрасно об этом знает. Пьер был светловолосый, как и она, с пронзительными карими глазами и утонченным лицом, его жесты, и особенно пластичные кисти рук, напоминали Жозе ее друзей-художников.
Она вдруг повеселела. Наверное, сейчас это будет лучшим лекарством для нее: легкий романчик с таким вот мужчиной, который через пару-тройку дней, когда они смогут, наконец, принять вертикальное положение, скажет, что все было замечательно и он никогда ее не забудет…
Она чуть прищурила глаза и, выбрав лучшую из своих улыбок, перебила поток его красноречия:
– Так что мы будем делать сегодня вечером, Пьер?..
Двух дней им оказалось мало. Трех – тоже. Неделя вышла недостаточно длинной… Пьер и Жозе стали проводить вместе двадцать четыре часа в сутки, и где-то даже это можно было бы назвать нежной дружбой с большим эротическим уклоном. Мадам Лоик пришлось взять на себя заботу о Сицилии, потому что Жозе почти не появлялась дома. Льюис, который тоже мог видеть ее теперь крайне редко, радовался одному: может быть, с новым романом она забудет свою безумную идею насчет отдельного выпуска?..
Ан нет. В редкие ночи, когда они с Пьером разъезжались по домам, Жозе упрямо рисовала, рисовала, и с каждым разом ей все больше нравилось то, что получалось… Она почти не спала весь месяц: стала тоньше, прозрачней, под глазами у нее залегли темные круги, но лицо при этом было абсолютно счастливое. Новому любовнику она ничего не рассказывала, к тому же ей было бы трудно обсуждать с мужчиной то, что произошло между ними с Шарлем…
Пьер, с молодости пресыщенный женским вниманием и, казалось, уже не способный открыть для себя ничего нового на ниве любовных утех, вдруг впал в какой-то юношеский восторг. Он просто ошалел от Жозе, и многое в его прошлом стало казаться теперь просто смешным, а романы с другими женщинами абсурдными: разве можно было любить и желать этот примитив, когда на свете родятся такие девушки, как Жозе?..
Они говорили обо всем на свете, им не было скучно, а у Жозе словно выросли крылья за спиной, потому что теперь ее принимали такой, какая она есть, и не требовали ходить по струночке. Даже
– Господи, Жозе, зачем тебе столько? – удивлялся он.
– Я мечтаю стать сороконожкой, – прикрыв глаза, со стоном отвечала она.
Только что на ее левую ногу водрузили великолепное творение итальянских обувных мастеров, на толстой кожаной подошве с фирменным тиснением, а на правую она надела мокасину ярко-бирюзового цвета с золотыми розами из крашеной кожи, и думала, какие взять.
– Тогда у тебя появится шанс износить все в этом сезоне?
– Скорее – в этой жизни. – Она вздохнула. – Нет, так не возможно… мсье, я беру вот эти. – Она подняла левую ногу.
Сейчас, встречаясь с Пьером, Жозе начала понимать, что имеют в виду люди, когда говорят о крайностях. Только что она была скована по рукам и ногам умелой дрессурой одного мужчины, как тут же другой, не успев появиться в ее жизни, дал ей полную свободу, содрал с нее «чужую шкуру» и теперь воспевал натуральную Жозе. Это касалось не только ее характера, но и в первую очередь – внешности.
– Будь моя воля, я бы заставил ходить тебя по улицам голой. Ты потрясающе выглядишь в том, что дала тебе природа. Тебе ничего не надо, чтобы казаться еще красивей! – восхищенно говорил он.
Жозе радовалась его изощренным комплиментам, нежилась, как кошка, в этих пряных словах, которые тешили ее израненное самолюбие, а Пьер был готов сыпать ими с утра до ночи. Особенно – ночью…
Наступил конец ноября, выставочная деятельность в Париже пребывала в самом разгаре, и ближе к Новому году обещала только разнообразиться. Павильон Пьера не пустовал, на него уже выстраивались очереди. Жозе проводила там много времени, потому что на работе ей теперь было нечего делать: считалось, что у нее творческая командировка без выезда куда-либо, и к середине декабря она должна была предоставить Льюису вполне осмысленный видеоряд и соответствующее текстовое сопровождение своей истории в картинках.
Она просиживала все время в том самом кожаном кресле, в котором познакомилась с Пьером, теперь оно считалось ее персональным и стояло в уютном уголке демонстрационного зала. Из его кожаных глубин Жозе смотрела веселыми глазами на жизнь вокруг и быстро что-то зарисовывала. Она была настолько увлечена, что ей не мешали люди, а разговоры она не слушала, только иногда отвлекалась, если Пьер приходил к ней. Он видел, что теперь на ее щеках постоянно играют ямочки, и это явно означало, что она чем-то очень довольна.