Сингулярность (сборник)

Никитин Юрий Александрович

Мне инстинктивно казалось, что вот сейчас шевельнется, откроет глаза, всмотрится в нас, а потом то ли могучим толчком откроет изнутри герметически закрытую крышку, то ли выбьет ударом кулака и поднимется во всей красе сверхчеловека… хотя откуда сверхчеловечность…

Лица мрачнели, генерал дольше всех оставался внешне спокоен. То ли давал нам возможность убедиться, что не он зверь, мы сами загнали себя в тупик, то ли все-таки надеялся на успех дольше других.

Наконец один из техников генерала осторожно тронул атлета за плечо.

– Кузнецов…

как вы?

Атлет распахнул глаза, синие, чистые. Безмятежные, как у всякого абсолютно здорового человека и без всяких проблем.

– Я нормально. А когда начнем? У меня уже спина чешется. И поесть бы…

Я ощутил сильнейший удар под дых. Дыхание прервалось, я смотрел молча на этого красавца и понимал, что он этой репликой закрыл всю нашу программу. Конечно, с ним еще будут работать специалисты, но уже видно, что он если и получил что-то из Алкомы, то абсолютно то же самое, что и было ей отправлено. Его «я» абсолютно ничего не получило внутри Алкомы, ничего не почувствовало, ничего с ним не произошло. Он даже не ощутил, что за эти несколько минут для него в Алкоме должно было пройти несколько лет.

Директор обернулся к сотрудникам, замахал руками:

– Все-все. Эксперимент закончен! Покиньте зал. По местам. По местам!.. У вас работы нет, что ли?

Зал опустел, остались только военные и мы с директором. Он отрубил связь, мониторы погасли, а видеокамеры отключились.

Генерал не двигался, но медленно мрачнел, дыхание стало тяжелым и хриплым. Директор вздыхал и разводил руками, но помалкивал. Наконец генерал обернулся ко мне, лицо стало жестким.

– Все разумные сроки вышли, Антон Юрьевич. И даже те, которые я вам давал на свой страх и риск, игнорируя ясные приказы сверху остановить ваш затянувшийся эксперимент. Так что… завтра утром будет официальное объявление о переводе ваших сотрудников на другую работу. А саму Алкому передадим Институту информатики, там ее давно добиваются.

Я охнул:

– Завтра? Завтра конец всему?

Он сказал устало:

– Антон Юрьевич, я уже не требую результата. А вы мне его обещали, помните? Но хотя бы сказали, почему не получается! Хотя бы объяснили… А уж как решить новую задачу… вся наука состоит из решения все возникающих одна за другой задач! Так поднимаемся к звездам.

– В Институте информатики уже две Алкомы, – сказал я убито.

– Будет три, – отрезал генерал. – От них хоть отдача есть.

Я сказал жалко:

– Сегодня пятница… Не объявляйте такое перед выходными! У нас две тысячи человек…

Он буркнул:

– Вместо того чтобы шашлыки жарить на природе, выходные посвятят полезному делу. Я имею в виду поиски новой работы. Так уж боитесь пальчик прищемить?

– Давайте в понедельник? – спросил я умоляюще.

Я чувствовал, что выгляжу жалко, в глазах генерала мелькнуло нечто вроде сострадания, вроде как к попавшей под гусеницы его танка бродячей собаке.

– Ладно, – ответил он нехотя, – приказ объявим в понедельник. Что-то

я среди гражданских совсем расслюнтяился. Скоро на митинги пойду в защиту прав интеллигенции и животных.

Слабые после такого удара ковыляют в ближайшую забегаловку. Некоторые напиваются прямо на работе. Тем более что это не просто удар, а две тысячи пятисотый удар. Завершающий. Морталити фаталити. Добивающий…

Однако я хоть и с трудом, но выпрямил спину. Пусть все внутри кричит от отчаяния, но с дежурной улыбкой прошел мимо охранника и подал сигнал машине. Она подкатила к бордюру и распахнула дверь как раз в момент, когда я спустился по ступенькам.

Я сел и сказал громко:

– Домой!

И лишь со звуком захлопнувшейся двери голова моя упала на грудь. Автомобиль учел мое подавленное состояние и понесся домой, словно пожарная машина, услышав сигнал тревоги.

С порога услышал сдержанное жужжание могучих машин: Наташа все-таки не пошла без меня в гости и сейчас делает сухую, мокрую, а потом еще и вакуумную уборку. Для меня, к примеру, существуют слоны, кони, собаки и кошки, еще воробьев могу заметить, но микробов для меня нет, так как ни разу не видел, о них не спотыкался, дорогу перед машиной не перебегают и на красный свет не прут, как обкурившиеся школьники.

То ли дело Наташа, и хотя заботами о работе стараемся друг друга не грузить, но я с ее слов знаю, что во мне три килограмма одних только бактерий, их не меньше чем триста видов. И что микробов во мне в десять раз больше, чем клеток тела. Но, честно говоря, если бы она занималась не микробами, а слонами и бегемотами, я бы считался с ее работой больше.

Она испуганно оглянулась.

– Ой, ты чего подкрадываешься?

– Твои агрегаты ревут, – ответил я, – мертвых поднимут. Зачем все включила? Птичий грипп ожидается?

– Да так, – ответила она и торопливо отвела в сторону взгляд, – просто хорошо, когда чисто.

– Куда уж чище, – сказал я и поцеловал ее в лобик. – Чудо ты мое.

Несмотря на уверения, что микробы всюду и от них не спастись, она время от времени вдруг начинала их бояться, в такие дни усиленно занимается уборкой. Я права голоса не имею, тупой и неграмотный, я не знаю, что в каждом кубическом миллиметре воздуха, который вдыхаю, микробов столько-то миллионов штук. Всяких и разных. А так как я их не выдыхаю, то получается, что я вроде кашалота или кита, что питается планктоном.

Наташа пришла за мной вслед на кухню, приборы продолжали ползать по шторам и даже потолку, вылавливая и убивая микробов уже поодиночке.

– Неприятности? – спросила она сочувствующе и, не дожидаясь ответа, сказала с повышенной живостью: – Надеюсь, у тебя в желудке живет бактерия Тэда Дилана.

Я буркнул:

– Что за бактерия?

– Не дает людям умирать от стресса, – объяснила она.

Я фыркнул:

– Говори, говори! Может быть, и холерная палочка от чего-то спасает?