Синдром Фауста
Шрифт:
Он сразу понял, на что я намекаю, и пожал плечами:
– Без особых происшествий.
– Кого-нибудь ждешь? – продолжил я осторожно.
– Нет, – покачал он головой. – С детьми я попрощался по телефону, а Абби просил не приезжать.
– Как они это восприняли?
Он усмехнулся:
– По-моему, с облегчением. Избавились от излишней трепки нервов. Я ведь их отец: встреча со мной далась бы им нелегко.
Я согласно кивнул:
– Ты прав, Руди. Они к тебе при всем при том очень привязаны.
– А так, – хмыкнул он, – я сделал вид, что
Мы помолчали.
Очередь еле-еле тащилась вдоль извивов веревки. Смешно, ведь веревка – символ, но на пассажиров она действовала как на павловских собачек: условный рефлекс. Казалось бы, ведь так легко перескочить через веревку. Да что там, – снять ее с крючка. Но нет – никто этого не делает. Она – как красный свет в светофоре. Или как череп и кости на бутылке с лекарствами. Эволюция выработала в нас реакцию на запреты это – жизненная необходимость. Но срабатывают они только в знакомых, привычных условиях. Если ситуация выходит из-под контроля, все коренным образом меняется. Привычные символы теряют смысл. Возьмите толпу, которой руководит стадный инстинкт…
Запертые в веревочный серпантин пассажиры терпеливо катили свои тележки или двигали ногами тяжеленные чемоданы и свертки. Я понимал, что Руди паникует, но внешне это никак и ни на чем не отражалось. В данном случае срабатывал обратный эффект. Спокойствие и невозмутимость окружения действует на человека точно так же, как и их антиподы – паника и истерика.
– Руди, – сказал я, дотрагиваясь до его плеча, – поводов для волнений у тебя нет. С властями никаких неприятностей не будет. Я популярно объяснил сенатору, жопу которого обслуживаю, почему это так важно.
От его взгляда меня мороз пробрал по коже. Не знаю, чего в нем было больше: растерянности, испуга или отчаяния.
– Спасибо, Чарли, – сказал он хрипло, словно у него пересохло в горле.
Я вздохнул и потер кончиками пальцев лоб.
– Что о тебе и твоей болезни им лучше молчать. Как о звездных пришельцах, – деланно ухмыльнулся я, – или НЛО. Ведь никогда не знаешь, как такое может отразиться на людях. Он понял и обещал, что сделает все как надо.
– Спасибо, Чарли, – сказал он довольно тоскливо.
– Что же касается денег, – добавил я, – напоминаю: только свистни – я тебе их сразу перешлю.
Он вдруг обнял меня, и я закрыл глаза. Не хотел, чтобы он видел мой взгляд. На нас таращились.
– Знаю. Но я думаю, моих пенсионных на первое время хватит. А потом – ведь есть еще папашкина вилла…
Навстречу к нам, маневрируя между тележками и людьми, двигалась Абби. Этого оказалось достаточно, чтобы он сразу переключился и забыл о своих тревогах.
– О господи! Монумент Раскаяния… Я же договорился с ней… – скривился Руди.
Он ошибался. В ее ореоле не было ни скорби, ни страдания. Мало того, она выглядела на редкость элегантно. Стройная фигура, скромный, но к лицу костюм, искусно наложенный грим. На нее посматривали.
– Я же просил тебя, – недовольно буркнул Руди.
Но
– Руди, поверь: я не хочу, чтобы ты меня жалел. Больше того: я искренне за тебя рада. Наконец-то ты сможешь делать то, что хочешь, а не то, что от тебя требуют.
В глазах Руди промелькнул блик настороженности. Он не мог понять, что это. Слегка загримированный укор? Язвительная ирония? Прелюдия к скандалу?
Мы двигались вместе с очередью. Ну и держалась же она, Абби, надо сказать! Вот когда по-настоящему узнаешь человека, с которым, казалось бы, знаком десятки лет…
– Вчера у нас была последняя ночь любви, – улыбнулась она, кинув взгляд в сторону Руди.
В ответ он только пожал плечами.
– Руди, я ведь призналась тебе в своих грехах, правда? Но кроме них, поверь мне, у меня есть и достоинства тоже…
– Я не сомневался, – сказал он суховато.
Абби вздохнула и, протянув руку, погладила его по рукаву. Но он, словно не заметив этого, чуть отодвинулся.
– Ведь были же у нас с тобой в жизни и счастливые минуты тоже, правда? – заблестели у нее глаза. – Я же не всегда была чужой тебе?
Серпантин веревки кончился. Пассажир, который был впереди Руди, подошел к кассе. Теперь очередь была за Руди. Он переминался с ноги на ногу и, не глядя на нее, бросил:
– Я уже на том берегу, Абби… Оттуда не отвечают…
– Когда ты уехал, звонили Эрни и Джессика, – обыденным голосом продолжила Абби, как будто его замечание абсолютно ее не задело. – Оба рыдали по телефону. Я их успокаивала…
Руди отвернулся и посмотрел в сторону.
– Ты ведь не хочешь превратить все в поминки? – спросил он.
Абби кивнула в знак согласия:
– Нет, конечно… Ты прав… Не стоит… Я хочу только, чтобы ты знал и помнил, что бы ни произошло: я тебя любила. По-своему, может быть, но любила…
В ЛОВУШКЕ
РУДИ
Когда самолет взлетел, я ощутил такой прилив радости, словно после трех десятков лет заключения вырвался на свободу. Странно, но вначале я даже не особенно задумывался над тем, как сложится в дальнейшем моя судьба. Главное было сиять со своих плеч невыносимо давящий на них груз долга и обязанностей. Избавиться от пут принятых в обществе правил. Тот, кем я был прежде, исчез, растворился в небытии. А тот, кем я стал, не был знаком даже мне самому.
Никто не знал, кто я. Куда и зачем лечу. Не надо было чувствовать неловкость, давать отчет, путаться, оправдываться. «Подумать только, Руди, – пело во мне все, – мало того что ты никому ничего не должен: никто от тебя ничего не ждет. А раз так – и не потребует тоже! Ну а если и потребует…»
Груз прежних условностей и стереотипов сходил и отслаивался, как кожа после загара. Стало непривычно легко и просторно. Слегка кружилась голова. И даже юркнувшая вдруг в позвоночнике робкая змейка опасения тоже не испортила ощущения праздника.