Синдром Фауста
Шрифт:
– Что случилось? – спросил я, едва присев.
Она покопалась в сумочке и достала оттуда платочек. Ничего хорошего это не предвещало. Жди слез…
– Чарли, я не знаю, что делать…
Я достал сигару, давая ей время собраться с мыслями. Холера, здесь тоже нельзя закурить. Но даже такая кастрированная курительная церемония меня успокаивала.
– Это ужас, Чарли…
– О чем ты? – тянул я время.
– Руди…
– Что – Руди, Абби?
– Он так изменился, Чарли… Посмотри на его внешний вид… На эту косичку, дурацкий бант…
– Это
Она посмотрела на меня с осуждением:
– Я понимаю, ты его друг… Но именно как друг ты должен вмешаться…
Сколько терпения с ней нужно! Как выдерживал ее Руди столько лет?! Она никогда и ничего не скажет прямо. Сначала обязательно начнет ходить вокруг да около. Ее манерность могла вывести кого угодно.
– Что ты болтаешь! Он дома всего несколько дней…
– Я и представить себе такое не могла…
– Руди болен, Абби. Понимаешь? Болен! И если что не так, виноват не он, а его болезнь…
– Он стал груб. Просто невыносим. Но если бы только это…
Я сбил пепел с сигары в пепельницу. «Ну, – подстегивал я ее молча, взглядом, – ну! Ну же!»
– Он требует от меня заниматься с ним сексом…
Я чуть не поперхнулся от такого поворота. Чего в ней больше – наивности, глупости или наглости?
– А это что, запрещено законами штата Калифорния?
Она прикрыла глаза. Мой вопрос задел ее, словно я на людях расстегнул ширинку.
– Мы уже не в том возрасте…
Но я и не думал ее закрывать: пусть видит все своими глазами, а не через батистовую занавесочку.
– Эй! – задвигал я из стороны в сторону сигарой. – Если ты не хочешь трахаться, то это не значит, что не хочет он…
Она вздрогнула, но продолжала держать себя в руках. Тяжелые латы ее сдержанности надо было во что бы то ни стало пробить. Чем? Только такой мощной кувалдой, как цинизм.
– Абби, я врач-проктолог, копаюсь в жопах, а не в вагинах. Вагины – для сексолога… Если тебе нужен специалист…
Ее губы сжались в плотную щель.
Впечатление было такое, что она вот-вот проглотит смертельный яд или, как королева Мария Стюарт, взойдет на эшафот. Но сделать это она должна была ярко и элегантно, чтобы навеки остаться в памяти у потомков. И она решилась:
– Он хочет, чтобы я занималась с ним английским сексом…
Ах, вот оно что?! Я чуть не расхохотался ей в лицо. Но мне удалось сдержаться.
– Когда-то тебя это не шокировало, – хмыкнул я…
Терпеть не могу, когда люди разыгрывают по пустякам шекспировские страсти.
По лицу ее вдруг разлилась смертельная бледность. Видно, я все-таки слегка переборщил. Черт его знает, еще не хватало, чтобы она здесь, в кафе, устроила мне крещение слезами. Тоже мне – Иоанн Креститель…
Однако я не принял во внимание железный парадокс. Обида и унижение бледнеют, когда обиженному что-то надо от обидчика. Они отходят на задний план. Абби смотрела в другую сторону. Я заметил только, с какой силой вцепились ее пальцы в сумочку. Мне даже стало ее немножечко жаль…
До Руди она недолго встречалась
Абби была довольно аппетитна. Но ее ломанье и капризы наскучили мне довольно быстро. Все у нее было связано с какими-то рамками, запретами, границами, церемониями. Разделено по полочкам. Зарегистрировано. Расфасовано. Вот это можно, а этого – ни в коем случае нельзя. Помню, как я нахохотался, когда впервые услышал, что в ее глазах является развратом.
– Эй, – сказал я ей, – девочка, запомни и учти: ханжа куда грязней любого грешника. Когда два человека нравятся друг другу, ничто в их отношениях не разврат. А если скромность вызвана фригидностью, лучше иметь дело с импотентами.
Она сдавалась. Но это требовало от меня усилий. И я все чаще и чаще задавал себе вопрос «Зачем мне это надо?» Энергия на работе была мне нужней, чем в постели. А тут еще Роза, обеспокоенная затянувшимся романом Руди с Лолой, обратилась ко мне с просьбой:
– Познакомь его с кем-нибудь, Чарли, – попросила она меня.
– Роза, – пытался я отмахнуться, – но ведь вокруг него в ночном клубе столько телок! И они совсем его не сторонятся…
– То-то и оно, – улыбнулась Роза и потрепала меня за щечку. – Понял? Ему пора браться за ум…
Обида, к счастью, сказалась только на цвете лица Абби. От неловкости за собственную грубость я, наверное, повел бы себя дальше мягче и миролюбивей. Но она сама пресекла возможные сантименты:
– С тобой все было по-другому…
Тут я не выдержал. Всадил ей под дых:
– Что значит, «с тобой все было по-другому»? Ты на что это намекаешь, а? – скривил я гримасу. – Что я негр?! И со мной пристало то, чего не позволишь себе в приличном обществе?!
В ее голосе, как взвившийся белый флаг, затрепетала растерянность. Но слишком уж много электричества между нами накопилось. Один раз стоило выдать ей по первое число. Пусть поперхнется собственной стервозностью.
– Чарли!..
– Что «Чарли»?! В таких ситуациях и проявляется расизм. Кем бы я ни был, чего бы ни достиг, я всегда – Чарли. Черный Чарли…
– Ты меня не понял, – встрепенулась она.
– Понял, и еще как! – Меня несло: – Знаешь, что меня поражает? Вы оба играли друг перед другом чужие роли. Ты – Исключительно Порядочной Леди. Он – Истинного Джентльмена. И просвистели, просрали с годами настоящее чувство…
Абби снова взяла себя в руки. Ох уж эта мне немецкая сдержанность! Она еще холодней британской. И куда более жесткая.
– Ты что же, считаешь меня шлюхой? Только потому, что до Чарли я была с тобой?
– Ну, положим, и я был не первым…