Символ Веры

Николаев Игорь Игоревич

– Тогда ... не соблаговолите ли поделиться своим видением герба?
– несчастный сделал еще одну попытку тактично донести до патрона всю неуместность его экзерций.

– Конечно же, соблаговолю, - улыбнулся Боскэ, снова разворачиваясь.
– Самая простая форма щита, разделенная вертикальной линией на два поля.

– Я полагаю, основной цвет - золото, символизирующее подлинно христианские добродетели?

– Нет. Это было бы слишком ... пафосно. Мне кажется, цвета «металлов» здесь вообще излишни, достаточно основных тинктур. Левое поле - эмаль «червлень»,

красный цвет. Это символ крови, что была пролита, дабы я достиг своего нынешнего ... положения. Знак храбрости, мужества и жертвенности, о которых не следует забывать. Правое поле - эмаль «чернь». Черный цвет символизирует печаль и траур, несовершенство жестокого мира, который я надеюсь изменить в силу своих скромных возможностей.

– И ... это все?

– Нет. Вдоль центральной линии, симметрично по обоим полям расположен простой крест лазурного цвета.

– Лазурь?! – церемониймейстер застыл, подобно соляному столпу, лицо его оплыло в гримасе безбрежного ужаса. – Но это невозможно! Эмаль может наноситься только на металл, а также наоборот, эмаль на эмали – вопиющее…

Бедняга замер, не в силах сразу подобрать подходящее слово для описания столь ужасающего поругания принципов.

– Я не дворянин, - мягко, с едва уловимой жалостью отозвался Гильермо. – Я слуга Божий. Крест цвета неба - это напоминание о том, что лишь Бог безупречен. Что в Господе нашем соединяются память об утраченном и мысли о грядущем. Скорбь и надежда, смерть и жизнь.

– Я ... запишу это, - церемониймейстер, похоже, оставил мысли о возражениях или решил вернуться к ним позже, в более удобный момент. Пальцы несчастного ощутимо дрожали.

– Запишите, - Гильермо кивнул, насколько позволял воротник с очередными булавками. – Пожалуйста, в точности, как я описал.

* * *

– Твой протеже еще интереснее, чем я думал. Так небрежно отмести основные каноны и традиции... причем с безупречной мотивировкой.

– Мы с ним еще вернемся к этому вопросу, - Александр Морхауз откинул назад голову, сложил пальцы, сомкнув самые кончики, «домиком».

– Скоро Святой Престол наконец-то обретет нового Верховного Первосвященника. Воистину, то будет славный день для всего христианства, - проскрипел старый кардинал-диакон, словно и не заметил пронизывающего взгляда Морхауза. Уголино склонил голову еще ниже, что в сочетании с общей сгорбленностью смотрелось как переламывание пополам.

– И мы знаем, кто станет у него за правым плечом, наставляя и уберегая ... от поспешных и ошибочных решений, не так ли?
– с едва уловимой иронией уточнил ди Конти.

– Да, это так. Гильермо слишком неопытен... пока. Какое-то время ему понадобится определенное наставничество. Мудрый совет сведущего человека, - Морхауз говорил тихо, но твердо, не считая нужным в чем либо оправдываться. Но осадок все равно остался, словно ди Конти укорил его за что-то недостойное.

– Да-да, понимаю, - тихий голос Уголино

таил хорошо скрытую насмешку, вроде и нет ее, но все равно чувствуется нечто.

– Вы что-то хотели, друг мой?
– раздраженный Морхауз выразился крайне официально и строго.

– Нет, ничего особенного, - быстро сказал ди Конти.
– Считайте это просто дружеским, ни к чему не обязывающим визитом.

– Как пожелаете, - согласился Морхауз, выпрямляясь еще сильнее.
– К слову, коли мы встретились, кажется, пора обсудить вопрос ... компенсации ваших трудов. Кризис преодолен, не соблаговолите ли назвать цену своего участия? Как договаривались - без торга post factum.

– Нет, не соблаговолю, - усмехнулся кардинал Уголино.

– Как это понимать?
– нахмурился кардинал-вице-канцлер.

– После долгих раздумий я пришел к выводу, что дело сие было в высшей степени богоугодно и принять за него вознаграждение - грех. Не ради мирских наград, но во имя веры трудились мы неустанно. Кстати, - деловито добавил ди Конти.
– Я впечатлен. Ты очень эффектно отыграл партию и вернул своего Иону из утробы кита. В Дашуре пересматриваются правила ношения оружия. Совет фундаторов намерен запретить все, кроме пистолетов и револьверов. Во избежание.

– Дела Дашура пусть остаются в Дашуре, - Морхауз был раздражен и теперь не считал нужным скрывать это.
– Уточним, ты отказываешься от вознаграждения за то, что помог мне добиться перевеса и провести кандидатуру Гильермо?

– Сама истина речет устами твоими, брат мой.

Морхауз смотрел на ди Конти сверху вниз, превосходя согбенного старика по росту раза в полтора. Но почему-то не чувствовал этого превосходства.

– Почему?
– отрывисто бросил Александр. Он никак не мог избавиться от скверного ощущения, что старый прощелыга ди Конти видит нечто такое, что скрыто от взора самого кардинала-вице-канцлера. И втихую смеется над всемогущим Морхаузом, который теперь был, безусловно, самым влиятельным человеком во всей Церкви.

– Скажем так ...
– голос Уголино шелестел тихо и бесплотно, как полет осеннего листа на ветру или легкий шаг кота на охоте - Я уже слишком стар. Мирская награда ценна, однако привлекает меня куда меньше, чем полвека назад. Теперь я нахожу удовольствие в событиях и людях, которые ими движут. Эпопея с Гильермо началась скверно. Однако в конечном итоге оказалась ... великолепна и доставила мне огромное удовольствие, как стороннему наблюдателю. Таким образом, я полагаю, мы в расчете.

– И это все?
– еще более мрачно вопросил Морхауз.

– О, нет, - седой старичок улыбнулся в белоснежную бороду и прищурился так, что глаза его совсем укрылись в сетке морщинок.
– Я рассчитываю на продолжение игры и надеюсь, что Господь наш милосердный продлит мои годы настолько, чтобы я смог насладиться кульминацией.

– Продолжения не будет, - жестко отозвался Александр.
– Иногда противники одерживали надо мной верх. Но никогда - дважды. Praemonitus, praemunitus!

– Безусловно. Предупрежденный вооружен, так и есть. Но...