Симарглы
Шрифт:
Толчок задними лапами… душа уходит вниз, куда-то на уровень желудка… Еще через несколько секунд Вихрь пробил облака.
Этот симорг и в самом деле оправдывал свое имя. Он летел быстро, исключительно быстро, куда быстрее, чем Голиаф. Лена даже подумала, что он похож на рыжую молнию, но не успела.
А в следующий момент они вынырнули из-под облаков уже в городе. И… черт побери, едва не врезались в телебашню.
На сей раз они оказались низко, почти на уровне крыш. Лена не выдержала, и закричала, симорг заложил крутой вираж, все завертелось у нее перед глазами. Это походило на аттракцион, только не бывает таких аттракционов,
Сибади — это Сибирский Авто-Дорожный Институт. По классическому университету, где училась Лена, ходили слухи, что там диплом можно купить как нефиг делать. Может, и можно. Но крыша у института хорошая, большая…
Лена буквально скатилась с собачьей спины на гудроновое покрытие.
— Они… не видят нас? — просипела она.
— Разумеется, — с великолепным безразличием пожала плечами Карина. — Когда хотим, мы можем быть невидимыми.
Лена не знала, почему симарглы так любят крыши. Честное слово, не знала. На крыше она была второй раз в жизни и ей это, честное слово, не нравилось — грязно, сыро, безлюдно. Крыши — это пустыня, место, для людей не предназначенное. Как ни странно, оно дальше от неба, чем наши улицы. Когда мы внизу, среди потоков транспорта, небо реет или висит — в зависимости от того, насколько поэтично вы настроены — над домами, и является как бы фоном нашей обычной жизни. Здесь, на крыше, небо оказалось буквально повсюду. Не драгоценная крышка сундука, а неуютная, влажная стихия, пустая и безжалостная. Лена зябко подумала, что ей очень жалко птиц.
— Вот мы и на месте, — Карина огляделась. — Ну-ка, чему тебя научил Вик? Вероятно, игре со стихиями?
— Что-то вроде того, — осторожно сказала Лена, вспомнив дракона, которого она тогда вызвала невесть откуда. После она ни разу так не смогла. Они с Виком занимались, Лена послушно закрывала глаза и пыталась представить себе то, что представляла тогда, вызывать те же чувства, что тогда испытывала, но все было бесполезно. У нее не получилось. Вик сказал, что так бывает.
— Ясно, — Карина скептически кивнула. — Подойди, пожалуйста, к краю крыши. Так близко, как осмелишься.
Вдоль крыши шел небольшой бордюрчик, так что Лена не поняла, в чем смысл предостережения. Тем не менее она подошла, почувствовала, как холодный бетонный край уперся ей в колени. Ветер бил в лицо, глаза слезились.
— Что ты видишь? — спросила Карина.
— Крышу дома напротив.
— А если повернуться кругом?
— Крыши и многоэтажки.
— А если налево?
— Развязку на Левый Берег, мост.
— А Иртыш видишь?
— Вижу.
— А телевышку?
— Да.
— А остановку?
— Вижу.
— А теперь скажи, про что я не спросила.
Лена размышляла секунды две.
— Еще три остановки?
— Нет.
— Ну тогда… переход?
— Нет.
— Пиццерию?
— Не гадай. Тут все элементарно. Я не спросила про людей.
Что-то в этой простой фразе — может быть, тон, каким она была произнесена — заставил Лену обернуться к Карине. Та стояла на черном поле крыши, в своем рыжем, раздуваемом ветром сарафанчике, в веревочных босоножках, скрестив руки
И тут Карина подошла к ней, оперлась коленом на край парапета, положила одну руку ей на плечо и доверительно прошептала на ухо:
— Люди — равноправная часть пейзажа. Привыкай к этому. Их слишком много, и поэтому они мозолят глаза, но так быть не должно. Надо помнить, что они есть. Потому что люди — это пища и строители города. И не бойся страха.
— В смысле?
— Ты не встала на парапет. Почему ты боишься упасть?.. — почти проворковала Карина, и с силой толкнула Лену.
Девушка неловко взмахнула руками, попробовала удержать равновесие, вцепиться хоть в ту же Карину — но рыжая внезапно приобрела гибкость ртути, увернулась легко и как бы даже презрительно. Край парапета тоже увернулся, даже не попал по пальцам, а вот улица, заплеванная мостовая полетела навстречу… И окурок… Ох, хоть бы не окурок!
Мостовая ударила по лицу жгучей болью. Кажется, так больно Лене не было никогда. Кровь… какие-то алые полосы на черном.
А еще — безумие, отсутствие разума, которое подступило самым краем. Мыслей нет. Смысла нет. Понимания нет. Чувств — и тех нет. Только что все было, и вот — ничего. И тела тоже нет, а вместо него — что-то отвратительное, что-то растерзанное, что-то, мучающее ее, хотя оно ей и не принадлежит.
— Ну что, вставай, лежебока? — насмешливо произнес голос Карины. Ее загорелая нога с обломанными ногтями, грязная подошва босоножки оказались совсем рядом с лицом Лены.
Девушке внезапно очень захотелось подняться на локтях и плюнуть кровью в лицо Карины, как, бывало, делали это партизаны или храбрые наши разведчики в старых фильмах, но поняла, что подняться не может. И вообще она сейчас умрет. Во второй раз. И никто ей не поможет.
— Вставай, — в поле зрения Лены оказалась ладонь Карины, под стать ноге: такая же худая, с тоненьким браслетом из бусинок вокруг запястья.
И, не зная почему, проклиная саму себя, Лена все-таки как-то смогла выпростать руку, чтобы подать навстречу… и встала.
Боль все так же терзала ее, но уже не мутилось в глазах. Более того, боль с каждой секундой становилась слабее.
А Карина оказалась ниже и так не очень высокой Лены почти на две головы.
— Вот видишь, — сказала она. — Бояться не надо. Не так уж и много костей ты сломала.
— Ты идиотка! — только и смогла высказать Лена. — Я же убиться могла!
— Это ты идиотка, — Карина показала на пятна крови на мостовой. — Тебе бояться нечего. Кто тебя убьет? Ты в руке Божьей. Если пальцы ее разожмутся, то смерть настигнет тебя, но не раньше. А разжаться эти пальцы смогут, только если ты сама попросишь Его об этом.
Лена молчала, тяжело, переводя дыхание. Тошнота, черное мельтешение в глазах уходили с каждым вздохом. Боль исчезала. Лена подумала: должно быть, забавное зрелище со стороны — видеть, как затягиваются раны быстрее, чем свертывается вытекшая из них кровь. Хотя, наверное, куда менее эффектное, чем это снимают в Голливуде.
— Это что, был первый урок? — спросила она наконец.
— О нет, — Карина улыбнулась, показав необыкновенно крупные клыки. — Это, так сказать, только вводная.