Симарглы
Шрифт:
Вот и оказалась.
Природа дает тебе жизнь, чтобы рано или поздно поглотить, и элементы, составляющие твое тело, станут землей, травой, болотом, облаками… грязью. Город дает тебе жизнь, чтобы твои страхи, твои надежды, твои любовь и ненависть наполнили его утробу, а потом он сыто отрыгнет тебя умирать на обочине.
— Это страшно, — сказала она, содрогнувшись. — Что-то поглощает, что-то иссушает… Неужели нет альтернативы?
— Нет, — голос Вика был безразличным, — нам это не страшно. Это жизнь. Так всегда. Тебе что-то дают, а что-то забирают. Но
Золотые солнечные блики. Трухлявое сено. И никого кругом. Ни одного человека на многие-многие километры вокруг, даже русалок нет. Только деревья, одинаково высокие, одинаково шумящие. И какие-то букашки ползают в сене. И воздух медленно движется по кругу над Землей. И наша звезда греет. А Лена на самом деле не имеет к этому никакого отношения, как и к жизни города. Потому что она мертва. Этот мир перемалывает живых в своей мясорубке, но ее это уже не касается.
Приятное чувство избранности и горечь… горечь, такая, что ей можно захлебнуться.
— Господи, — прорвалось у Лены. — Как же одиноко!
Вик помедлил с ответной репликой, но все-таки спросил:
— Ты любишь этого мальчика?
— ?
— Как его… Сергея Морозова.
— Черт его знает… — устало ответила Лена.
Она на самом деле не знала. Если это была любовь, то определенно не та, что прежде, и уж точно совсем не такая, какой ей, по мнению Лены, полагалось бы быть. Раньше она смотрела на него и думала: «Какой он клевый!» Теперь она вспоминала его — и у нее начинало тупо, неясно болеть в животе, словно там ворочался, шевеля клешнями, огромный краб.
— Я понимаю, что это немножко не то, — Вик говорил серьезно, как говорят только об очень важных вещах, — но я очень привязался к тебе, Лена. Даже полюбил тебя. Ты очень хорошая девочка. И Стас… ты похожа на его дочь, знаешь?
Лена сглотнула. То, о чем Вик говорил, это было человеческое, очень человеческое… совсем не то, что его объятие тогда, на крыше девятиэтажке. И в то же время Лена подумала, что человек никогда не сказал бы об этом так прямо, как сделал Вик. В словах чувствовалась бы какая-то фальшь, потому что человеческие чувства такие хрупкие — иногда они умирают, если они говоришь вслух. Вик шел прямо навстречу.
— У Стаса была дочь?
— Была…
Стас и Вик — это не совсем ее семья, и никогда не станут тем, что у нее было, или тем, что могло бы быть. Но все-таки… Они вместе живут и вместе работают. Наверное, это нечто большее, чем дружба… или может стать со временем.
Облака почти разлетелись, небо открылось высокое и чистое — пустое.
«А совсем недалеко под этим небом, — подумала Лена, — лежит большой город. Ходит множество людей. У каждого из них своя судьба и свое будущее, которого они не знают».
— Вик, почему ты так любишь крыши? — спросила Лена неожиданно для самой себя.
— Все любят крыши, — слегка удивился он. — Почем я знаю, почему! Наверное, ближе к небу себя чувствуют.
— Я о том и говорю! — Лена даже села. — Но у вас-то тоски по
— Да? — Вик тоже сел, прикрывая лицо ладонью от яркого света.
Облака разошлись совсем, и солнце било в двух симарглов яростно и торжествующе.
А потом Вик сказал серьезно:
— Может быть, это тоска по раю, которого нам не досталось?
Утра в Ирии были зябкие и прохладные — как в комнатах, где никто не живет. А закаты, напротив, удивительно теплые, словно бы мир напитывался к вечеру человеческим теплом. Но будущее для настоящего не служит утешением, увы, — и Лена сжимала в карманах продрогшие кулаки, пока шла через луг, на котором обычно паслись симорги. Сегодня здесь никого не было, и густые, особенно черные рассветные тени от сосен ближней рощи упали на росу, похожие на прутья тяжелой чугунной решетки. И на этой решетке, как на фоне шахматной доски, стоял, вскинув голову к небу, один-единственный симорг. Смотрел на сплюснутый красно-оранжевый шар солнца, всплывший над рекой, на слепящую дорожку воды.
Вик — или Стас? — рассказывал ей, что симорги не очень любили рассвет. Они выходили на пастбище тогда, когда солнце уже поднималось и теряло багровый оттенок. Ночью они спали в сосновой роще или выше по реке, где были намыты водой известняковые пещеры.
А этот симорг, такой же черный, как и решетка теней, глядел на солнце так, как будто для него ничего не было важнее.
Наверное, это и был симорг Каринки.
Когда Лена приблизилась, то поняла, что ожидает ее не только крылатый пес, но и его хозяйка. Просто последнюю на фоне симорга было не разглядеть. И даже вблизи они слегка сливались, потому что зверь оказался не черным, а рыжевато-каштановым, как небо сейчас, и Карина Джугашвили — ему в масть. Огненно рыжая, и даже глаза — тепло-карие, с красноватым отливом. А выражение глаз — холодное. Еще Карина носила оранжевый сарафан в крупных желтых подсолнухах, и выглядела лет на четырнадцать, не старше.
— Карина Джугашвили, — она протянула вперед худенькую ладошку.
Лена поколебалась, потому что не сразу поняла, чего от нее хотят, но руку пожала. Ответное пожатие Карины было не очень крепким, хотя девочка явно старалась.
— Елена Красносвободцева.
— Подходяще, — Карина улыбнулась уголком рта, так, как будто знала про Лену что-то неприятное. — Ну что, забирайся, да полетели.
— Что, прямо сейчас?
— Ага. Знакомься, его Вихрь зовут, — Карина потрепала гиганта по плечу.
Вихрь покосился на Лену доброжелательно, но, в общем, отстраненно.
— Очень приятно, — произнесла Лена слегка нервозно, но погладить его не осмеливалась: даже их Голиаф пока реагировал на нее своеобразно. Стас говорил — это потому, что она еще не прожила в Ирии достаточно долго и не приобрела запаха или чего там другого, что нравится этим зверям в симарглах.
Карина ловко вспрыгнула на собаку, и попросила Вихря лечь, чтобы Лена смогла — далеко не так изящно — на него вскарабкаться.