Силы неисчислимые
Шрифт:
Фещенко снисходительно улыбнулся. И назвал с десяток фамилий и среди них — Таратуто, который тогда был директором пенькозавода.
Фещенко, довольный произведенным впечатлением, спокойно отвечает на вопросы Богатыря. Оказывается, в селе скрываются два коммуниста. Им до поры до времени комендант Пальм разрешил сохранить жизнь.
– Пусть еще поживут немного, — закуривая, говорит Фещенко, — комендант правильно рассудил: где есть хоть один коммунист, там обязательно будет и организация.
— Да какая тут может быть организация, — подключаюсь я к разговору, — если здешнее украинское население
– Я вижу, господа, вы сюда недавно прибыли. Что русские, что украинцы — одно… Фещенко зло выругался. Извинившись, добавляет: — Живу как на вулкане, каждый день могу получить пулю в спину. Не ценят заслуг Фещенко, не ценят… Просил коменданта прислать гарнизон солдат. Обещал, да все тянет с этим. Так и обещанной награды не успеешь получить…
— Мы вам поможем в этом, Фещенко. Ускорим приход гарнизона. Сегодня же поговорим с Пальмом.
Наше обещание действует ободряюще.
— Что вы думаете делать с этими коммунистами? — Что прикажете, господин начальник.
— Я думаю, пора с ними кончать. Сейчас же арестуйте их. Соберите всю полицию и приведите сюда ко мне.
Фещенко вскакивает и с видимым удовольствием бросается выполнять приказание. Мы с Богатырем быстро договариваемся, что он с нашими людьми займет соседний домик, куда я буду поочередно направлять полицейских на «инструктаж». Вскоре Фещенко и старший полицейский, подталкивая прикладом, ввели в комнату пожилого человека. Я тут же старшего полицейского направляю в распоряжение моего заместителя. Стукнув каблуками, он в последний раз откозырял начальству. В соседнем доме его ожидали наши хлопцы во главе с Богатырем.
Задаю вопрос арестованному:
— Фамилия?
— Синицкий.
— Коммунист?
На меня устремлен ненавидящий взгляд:
— А вы что, не знаете?
— Знаю. Но могу и усомниться. Это от вас зависит.
— Можете не сомневаться. Член партии большевиков с девятьсот пятого года.
— Где ваш партбилет?
— А ты мне его давал, сволочь? А еще русский человек…
Всматриваюсь в его горящие презрением глаза и понимаю, что это не подставное лицо. Закуриваю и предлагаю закурить Синицкому.
— Вот за это спасибо, — коротко благодарит Синицкий. — Если позволите стакан воды, вторично скажу спасибо. А дальше делайте что хотите, только не мучайте и не тяните со смертью. Будьте хоть в этом человеком.
Синицкий не успел закурить и сильно закашлялся. Нетрудно догадаться, что у этого худощавого пожилого человека с легкими дело обстоит неблагополучно.
Заглядываю в окно. Во дворе два полицейских вводят второго арестованного. Фещенко поспешил им навстречу.
Осмотревшись, замечаю, что угол комнаты отгорожен какой-то старомодной ширмой. Беру Синицкого под руку и шепчу:
— Идите за ширму. И сидите молчком. Никаких признаков жизни. Слышите, никаких признаков!..
Ширма еще не перестала дышать от прикосновения Синицкого, как верзила Фещенко и двое полицаев втолкнули второго арестованного, который назвался Кобяковским.
— Видите, какого молодого большевика я вам доставил, — со слащавой улыбкой на лице говорит Фещенко и добавляет: — Остальные полицейские прибыли в распоряжение вашего заместителя.
— Хорошо, господин староста, — одобряю
Фещенко незамедлительно выполняет мой приказ и, вернувшись, удобно усаживается за стол.
— Коммунист? — спрашиваю Кобяковского.
Кобяковский стоит бледный. Руки сжаты в кулаки. Внимательно смотрю на него и вижу, как мелкая дрожь пробегает по его лицу. Пауза затягивается.
— Сколько лет в партии?
— Всю свою сознательную жизнь, — он говорит глухо, но внятно.
И вдруг я чувствую, что не могу больше продолжать эту тяжелую игру. Выхватываю из колодки маузер. Фещенко услужливо подскакивает ко мне:
— Господин начальник! Зачем вам руки пачкать? Это мы сами сделаем с превеликим удовольствием. Не извольте беспокоиться: справимся. Не надо пачкать пол этой большевистской кровью…
Как я держал маузер за ствол, так и съездил им по щеке Фещенко. Он падает на пол, хватается за щеку. Орет:
— Господин начальник, господин начальник, что вы делаете?
— Какой я тебе господин начальник, фашистская гадина! — Моей ярости уже нет границ. — Я Сабуров! А ты, значит, коммунистов выдаешь, анонимные письма пишешь, кровавые границы устанавливаешь?..
Из-за ширмы, цепляясь за стену, выходит Синицкий. Ошеломленно переводит взгляд с меня на Кобяковского и на Фещенко. А Кобяковский замер, закрыв ладонями лицо.
Лицо Фещенко стало фиолетовым, глаза округлились от ужаса. Он что-то шепчет. До меня доносятся только последние слова:
— Кого бог лишает разума, того он лишает и жизни. Сыграл Фещенко в ящик…
Вскоре мы простились с жителями Гавриловой Слободы. Узнав, что мы партизаны и что мы расквитались со старостой и полицейскими, украинцы окружили нас своим вниманием и теплотой. С нами уходили Синицкии и Кобяковский, ставшие потом нашими замечательными партизанскими товарищами. Синицкий не дожил до победы. Совсем больным мы отправили его в Москву, в партизанский госпиталь. Он умер от туберкулеза. Кобяковский жив-здоров, работает в Киеве в Центральном Комитете Коммунистической партии Украины.
Мы возвращались в отряд, удовлетворенные результатами своей вылазки в Гаврилову Слободу. Нас горячо обрадовала первая добрая встреча с украинским населением. В наши ряды влились два новых коммуниста, которых нам удалось спасти от верной смерти. Мы узнали, откуда исходили анонимки, порочившие наших боевых друзей Марию Кенину и Василия Волчкова. И наконец, мы очистили нашу землю от предателей, воздав по заслугам и Фещенко и его полицейской своре фашистским наймитам.
Случай в Гавриловой Слободе мне запомнился на всю жизнь. Мне и после войны неоднократно доводилось сталкиваться с анонимными письмами. Страдали от них другие, немало пережил и я сам. И всякий раз, когда очередные комиссии, проверявшие анонимки, доискивались в них правды, я видел перед собой наглое лицо фашистского агента Фещенко и слышал его слова, полные цинизма: «Дыма без огня не бывает…» Если даже на минуту допустить, что некоторые анонимные письма таят в себе какие-то правдивые сведения, то все равно я считаю, что вообще в нашей советской действительности анонимки не могут и не должны иметь общественной почвы.