Сильверсмит
Шрифт:
В прошлый мой день рождения — восемнадцатый — мы с мамой горевали по Филиппу и Олли, а до того… я вообще не помнила ни один свой день рождения.
Сегодня должен был быть хороший день.
Через несколько часов ходьбы мы добрались до Товика. Это была самая большая деревня, какую я только видела. Мы стояли на вершине холма, поросшего травой, и смотрели вниз на мощеные улицы,
В самом центре возвышался величественный храм с высокой башней, окруженной двенадцатью равными шпилями по числу двенадцати богов Нириды. Вокруг него сияли смелые, яркие, ослепительные витражи.
Трудно было поверить, что такое место может существовать рядом с тем адом, что мы видели вчера.
Друга Гэвина не оказалось в трактире, что принадлежал ему на восточной окраине Товика. Заведение было закрыто, и мы решили разбить лагерь неподалеку от города, пока тот не вернется. Он должен был вернуться четвертого числа, так что ждать оставалось всего один день. Мы нашли небольшую поляну в дубовом лесу и устроились там.
После обеда Гэвин объявил, что приготовил для меня сюрприз. Джемма, разумеется, возразила, но он пообещал украсть меня всего на час. Я пошла за ним туда, где тянулись ряды лавок, домов и людей. Уже собиралась заколоть волосы в небрежный пучок и спрятать их под зелено-золотую вязаную шапку, но он взял мою руку и мягко опустил ее. От прикосновения его кожи кровь закипела в жилах.
— Оставь.
— Не боишься, что меня здесь узнают? — я нахмурилась. — Мы ведь ушли дальше на юг. Финн говорит, чем ближе к землям Инсидионов, тем опаснее.
Он молча посмотрел на меня, внимательно, почти испытующе.
— В первый день нашей тренировки я сказал, что тебе нечего прятать. Я это и имел в виду, — он покачал головой, будто сдаваясь. — Не хочу, чтобы ты жила в страхе.
Я улыбнулась и позволила серебристым волнам волос свободно спадать по спине, словно плащ. Без страха.
— К тому же, — продолжил Гэвин, взгляд его скользнул по моим волосам и шее, — Товик под защитой заклятий Симеона.
Он положил ладонь мне на поясницу и повел к стойлам, где стояло полдюжины лошадей. Конюшня была размером примерно с дом в Уорриче: крыша покрыта соломой, открытые с обеих сторон проходы, чтобы лошади могли свободно выходить и возвращаться.
— Почему только города защищены этими заклятиями? — я нахмурилась. — Почему не другие деревни, как та, где мы были вчера?
— Симеон расставляет приоритеты, — ответил он, — выбирает места, людей, вещи, которые считает важными для своей цели остановить и уничтожить Молохая.
— И что ты об этом думаешь? — спросила я. — Почему именно он решает, кому жить под защитой, а кому нет?
Гэвин тяжело выдохнул.
— Трудно его винить. Я бы обрек весь мир на страдания, лишь бы знать, что ты в безопасности.
Я раскрыла рот от изумления. Он не должен был говорить такое. Это было неправильно… Но честность в его взгляде и спокойная твердость в голосе лишили меня дара речи. И прежде чем я успела что-то ответить, он спросил:
— Ты когда-нибудь ездила верхом?
— Не то чтобы я…
— Помню, — буркнул он устало, вспомнив о моих потерянных воспоминаниях. — Ну, значит, сегодня научишься.
— Это твои лошади? — спросила я, наблюдая, как он уверенно идет к стойлу слева.
— Они принадлежат моему другу, — бросил он через плечо, и я задумалась, не тому ли другу, что владеет трактиром? Сколько вообще у такого человека, как Гэвин Смит, друзей?
— Это мой подарок на день рождения? — я подбежала к нему.
— Нет.
Я смутилась, пожалев, что вообще упомянула о подарке. Я ведь ничего и не ожидала. С какой стати ему вообще что-то мне дарить? Да и кому было до этого дело, когда вокруг столько серьезных, ужасных проблем?
Гэвин остановился перед стройной черной кобылой с серыми вкраплениями на гриве и хвосте, открыл дверцу стойла, уверенно похлопал ее по шее, бросил на землю сумку, что висела у него на плече, и стал седлать. Потом сделал то же самое с другой лошадью и вывел обе наружу.
— Она прекрасна, — сказала я, улыбаясь.
— Да, — ответил он, глядя на меня. — Я всегда любил ее.
Гэвин взял мою левую руку в свою теплую, шершавую и провел ею вдоль шеи лошади, пока не остановился у поводьев.
— Возьмись за гриву левой рукой.
Я послушалась и почти машинально поставила левую ногу в стремя, закинув правую ногу через спину лошади.
— Вот так, — он с гордостью улыбнулся и положил ладонь мне на колено. Я не смогла отвести взгляд, а он не убрал руку. — Я знал, что ты справишься.
Шелковистая черная шерсть кобылы переливалась под моими пальцами.
— Подожди меня, — сказал Гэвин, уже поворачиваясь к своему гнедому жеребцу, но остановился, проверяя, послушаюсь ли я. Я же смотрела только вперед, на утоптанную тропу перед собой. — Элла, — предупредил он.
Но я лишь крепче сжала поводья, чувствуя, как кожа режет ладони, и поняла — это правильно.
Я ухмыльнулась, собрала поводья, прижала пятки к бокам лошади и наклонилась вперед, словно знала, как это делается всю жизнь.
— Догонишь.
Он выругался, а я уже слышала, как его голос растворяется позади, когда кобыла перешла с рыси на галоп.
Она неслась, как воплощение свободы, и я чувствовала то же самое. Плавные, мощные скачки совпадали с ритмом моего сердца, и казалось, что мы летим. Тело стало легким — не слабым, не голодным, как в Уорриче. Сильная, резвая черная кобыла несла меня быстрее, чем могли догнать тревоги. Быстрее, чем могли настичь воспоминания. Ее шкура блестела под зимним солнцем, и с каждым шагом она уносила нас дальше от тяжести мира.