Сильверсмит

Кларен Л. Дж.

Через шесть месяцев после того, как отца и Олли убили, я спустилась в погреб за банкой варенья. Обернувшись, заметила уголок маленькой записки с потрепанными краями, выглядывающий из-за двух старых детских книжек Олли. На нем было выведено его имя рукой матери, и я не смогла не прочитать.

Теперь, три месяца спустя, эта записка была вся измята, с надорванными уголками — она жила в моем кармане с того самого дня. Сглотнув, я развернула ее. Мое личное наказание за то, что я осталась в живых, единственный ребенок Голд, — заставлять себя читать ее ежедневно.

С,

У

Оливера пневмония. У Ари то же самое заболевание, которое довело его до этого. Пожалуйста, пошли за помощью или принеси припасы сам. Ты мне нужен.

— Элоуэн.

Припасы загадочным образом появились у нас на пороге в ту неделю, когда мы оба болели. Тогда я не придала этому значения, но теперь гадала, не прислал ли их кто-то другой — возможно, тот самый С.

Я предъявила матери ту записку, и ее ответ был коротким и ледяным:

— Ты знаешь ровно столько, сколько должна, и не больше.

Я скривилась от воспоминания. Эти ореховые глаза никогда не были для меня материнским прибежищем. Для Оливера в них горел защитный, любящий огонь, но в мою сторону смотрела лишь холодная безразличность.

Я моргнула, словно выталкивая наружу слезы, которые так и не пролились по Элоуэн Голд.

За мутным старым окном унылое небо выплескивало ярость в виде метели. Я вздрогнула и решила найти утешение от холода в горячей ванне.

Я зашла в ванную и остановилась перед кривым, покосившимся зеркалом. Насколько я помнила, когда-то моя бледная кожа еще хранила цвет, но постепенно он угас — от мрака в голове и отсутствия солнца. Остался лишь яркий румянец на почти обмороженных щеках после девяти… нет, десяти часов, проведенных на морозе. Я никогда не ненавидела свое отражение, но сердце сжималось, когда видела усталые красные ободки вокруг зеленых глаз и скелетные очертания тела. Там, где когда-то были хорошие, здоровые изгибы груди и бедер, теперь я была хрупкой и плоской, но мать всегда уверяла, что разумнее сохранять «изящную» фигуру.

— Хрупкая и легкая, Ари. Все, что больше — неприлично.

Длинные серебристо-русые волосы спутались на концах и давно просились под ножницы. Пряди выскальзывали из косы, обрамляли лицо и ложились на тонкую шею. Россыпь светлых веснушек усеивала верх щек и перебрасывалась через переносицу, но зеленые глаза потускнели.

Я смотрела на свое отражение, проводя пальцами по шраму длиной в два дюйма, прямо над сердцем. Ниже, на животе, оставалась бледная изогнутая полоска от операции, что мне сделали в детстве — мать говорила, удаляли какое-то образование. Но самый заметный был именно этот, на груди. Я всегда называла его своим тайным шрамом, потому что ни я, ни мать не знали, откуда он. Или она знала и умолчала.

Меня тревожили не сами шрамы, а то, что я не помнила ничего о том, как их получила. Я могла бы черпать в них силу, если бы только помнила, как выстояла в той боли.

Наша

ванна была выложена белым камнем. Под большой каменной чашей отец устроил маленький очаг, который можно было легко разжечь и потушить. Обычно я держала огонь дольше, чем следовало, потому что жаждала этого жара. Горячему настолько, чтобы жечь, но не настолько, чтобы обжигать.

Это заставляло меня чувствовать. Это держало меня в настоящем, и успокаивало.

Я опустилась в широкую чашу, позволив пару и почти кипящей воде поглотить себя. Лоб покрылся потом, конечности горели, как в огне. Я терпела жар, пока сердце не начало биться слишком быстро. Эта дрожь довела до усталости, и я уронила голову на край ванны, позволив себе отдохнуть.

Когда я очнулась от дремоты, свечи на подоконнике уже погасли, а вода в ванне лизала обнаженное тело зловещим холодом.

Я вытерлась, надела ночную рубашку и улеглась на постели из одеял у камина. Когда Оливеру исполнилось четыре, мы делили спальню, но после его смерти я не могла уснуть в полупустой кровати. Каждый раз пальцы нащупывали то место, где его маленькое тело раньше прижималось ко мне, укрытое и спокойное. Теперь оно было холодным. Я пыталась представить его там, но воображение уносило меня слишком далеко, и вместо утешения я находила только призраков.

Я посмотрела, как пламя танцует на свежих поленьях, затем на топор у двери. Дров тоже оставалось мало, и я не знала, хватит ли сил наколоть еще.

Часами позже меня разбудил утренний вой ветра, вырвавший из еще одного слабого, умоляющего сна. Я почувствовала, как тяжесть под глазами будто втянулась глубже в череп. С трудом преодолевая тянущий, вязкий пульс, я поднялась проверить, не вернулась ли мать. Маловероятно, но… а вдруг.

И тут резкий, гулкий стук в дверь встряхнул мои застывшие от холода конечности.

— Ари!

Глаза расширились, горло сжала паника. Я не слышала этого резкого, хриплого, возмущенного голоса больше года.

— Ари, ты знаешь, кто это!

Я сдернула одеяла с ног, ущипнула себя за бедро и ждала, проверяя, не галлюцинация ли.

— Я знаю, что ты там! Не вздумай притворяться, будто не слышишь!

— Невозможно, — прошептала я, неловко вталкивая онемевшие, почти мертвые от холода пальцы в потертые тапки. Я прижала ухо к двери и ждала, чтобы она заговорила снова — доказала, что это не горячечный бред, еще безумнее того кошмара, в котором я и без того жила.

— Открой, мать твою, дверь, Ари!

Я отпрянула, ошарашенная.

— Впусти меня! — заорала она.

Внизу живота завязался тугой клубок ярости. Она думала, что сможет просто вернуться, будто ничего и не было? После… всего? Она вообще знала, что они мертвы? Я положила руку на ручку и замерла, дрожа от ледяного воздуха, что змейкой пробирался под дверь и жалил кожу, как тысяча игл.

— Черт возьми, Ари! Я заслужила каждую каплю твоего презрения и злобы за то, что оставила тебя, но сейчас холодно как в жопе у тролля, еда кончилась, ром тоже, и я, клянусь богами, не постесняюсь вышибить эту долбаную дверь киркой…