Сильнее страха

Леви Марк

Эндрю поблагодарил хозяина заправки и шагнул к двери.

— Советую особенно не газовать, — напутствовал его старик. — Если от моего бензина двигатель перегреется, могут полететь клапана.

«Шевроле» развернулся и медленно поехал обратно, протыкая фарами ночь, потом свернул на ухабистый проселок.

В обоих окнах по сторонам от двери бревенчатой хижины еще горел свет. Эндрю заглушил мотор, вышел и постучался.

В старике, открывшем дверь и равнодушно взиравшем на позднего

гостя, трудно было узнать репортера, которым Эндрю когда-то восхищался.

— Проваливай! — прозвучало из гущи бороды.

— Мистер Мортон, я проделал ради встречи с вами неблизкий путь.

— Теперь ты проделаешь его в обратную сторону. Во второй раз дорога кажется короче.

— Мне необходимо с вами поговорить.

— А мне нет. Сказано, убирайся! Мне ничего не нужно.

— Речь о вашей статье о деле Уокера.

— Что еще за дело Уокера?

— Шестьдесят шестой год, обвинение жены сенатора в государственной измене.

— Что за любовь к протухшему старью? Что там, в моей статье?

— Я журналист «Нью-Йорк таймс», как и вы. Мы много раз встречались, но мне не доводилось с вами пообщаться.

— Я давно не у дел, вам что, не сказали? Похоже, вы глубоко копаете!

— Как видите, докопался до вас. В ежегоднике вас нет.

Бен Мортон долго смотрел на Эндрю и наконец жестом пригласил его войти.

— Идите к камину, у вас аж губы посинели! Я и вправду далековато забрался.

Эндрю растирал руки, держа их над огнем. Мортон откупорил бутылку «мерло» и достал два бокала.

— Держите, это поможет лучше, чем огонь. Покажите-ка ваше журналистское удостоверение.

— Доверие прежде всего. — Эндрю открыл свой бумажник.

— Доверчивость — признак кретинизма. А в вашем ремесле она вообще противопоказана. Погреетесь минут пять — и скатертью дорога, ясно?

— Я прочитал добрую сотню статей о деле Уокера, и вы единственный, кто не совсем поверил в виновность Лилиан Уокер. Вы хотя бы поставили ее под вопрос.

— Ну и что? Все это в далеком прошлом.

— Пресса полностью утратила интерес к этой теме с 20 января, одна ваша статья вышла 21-го.

— Я был молодой и наглый, — сказал Мортон с улыбкой и залпом осушил свой бокал.

— Значит, припоминаете?

— Старость — не обязательно слабоумие. Чем вас заинтересовала эта древняя история?

— У меня всегда вызывала подозрение дружная травля.

— У меня тоже, потому я и написал эту статью. Хотя «написал» — громко сказано. Нам приказали больше не писать о сенаторе Уокере и его жене ни строчки. Надо представлять себе то время: свобода печати прекращалась там, где проводила красную черту политическая власть. Вот я и решил заступить за черту.

— Как?

— Старая общеизвестная уловка. Наши статьи утверждали в печать на редакционном совещании. Чтобы статья появилась в таком виде, как хотелось тебе самому, достаточно было задержаться подольше

и навестить наборщиков со срочной правкой. В это время проверять нас было уже некому. Обычно это проходило незамеченным, но бывали и санкции. Главное, начальство неспособно признать, что его провели, это бьет по его самолюбию. В тот раз меня застукали, но назавтра никто в газете не пикнул. За несоблюдение субординации меня наказали позже.

— Вы не верили в виновность жены Уокера?

— Верил, не верил — какая разница? Я знал одно: ни я, ни мои коллеги не были допущены к изобличающим уликам, о которых шла речь. Меня бесило, что это никого не волнует. Времена маккартизма завершились за двенадцать лет до этого, но происходившее попахивало именно им. Все, ваши пять минут истекли, вам обязательно указывать на дверь или вы сами ее найдете?

— Я не в том состоянии, чтобы ехать назад. У вас нет комнаты для гостей?

— У меня не бывает гостей. К северу отсюда есть мотель.

— На заправке мне сказали, что до него полсотни миль, к тому же зимой он закрыт.

— Хозяин заправки врет как сивый мерин. Это он сказал вам, как меня найти?

— Я не раскрываю свои источники.

Мортон подлил Эндрю вина.

— Так и быть, можете прикорнуть на диванчике, только чур, когда я утром встану, чтобы духу вашего здесь не было!

— Мне надо еще расспросить вас о Лилиан Уокер.

— Мне больше нечего вам сказать, я отправляюсь на боковую.

Бен Мортон открыл стенной шкаф и бросил Эндрю одеяло.

— Я не говорю «до завтра», потому что к моменту моего пробуждения вас здесь быть не должно.

Он погасил свет и поднялся по лестнице наверх. Со стуком закрылась дверь.

Комнату, занимавшую весь первый этаж хижины, освещал теперь только огонь в камине. Дождавшись, пока Мортон уляжется, Эндрю подкрался к маленькому столику у окна, осторожно отодвинул кресло и сел. Его взгляд упал на фотографию двадцатилетнего Бена Мортона рядом со взрослым мужчиной — по-видимому, его отцом.

— Не ройтесь в моих вещах, не то вышвырну за дверь! — раздалось сверху.

Эндрю улыбнулся и лег. Натянув до носа одеяло, он стал слушать баюкающий треск поленьев в очаге.

* * *

Кто-то тряхнул его за плечо. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Мортона.

— В твоем возрасте — и такие ночные кошмары! А ведь ты слишком молод, чтобы успеть пройти через Вьетнам.

Эндрю рывком сел. В комнате стало заметно прохладнее, тем не менее он был весь в поту.

— Зачем было морочить мне голову? — продолжил Мортон. — Думаешь, я не знаю, кто ты такой? Фигера предупредил меня о твоем приезде. Если хочешь стать хорошим журналистом, мне придется научить тебя двум-трем полезным профессиональным приемам. Я подложу в огонь полено, а ты постарайся спать молча и больше не будить меня своими стонами.