Сидоровы Центурии
Шрифт:
Не прошло и двух минут, как из кабинета шефа вышел худощавый седоватый мужчина в сером английском твидовом костюме и быстро окинул посетителей приемной острым сканирующим взглядом. Вслед за ним вышел сам шеф и проводил своего гостя даже не до дверей приемной, а до самого лифта, что по правилам чиновничьего этикета свидетельствовало об очень высоком градусе уважения. Вернувшись в приемную, тов. Афанасьев объявил посетителям, что принять их сегодня уже не сможет и попросил прийти во вторник на следующей неделе в первой половине дня.
Увидел страдающего Павлова, тов. Афанасьев
— Поедешь со мной в ТАСС на совещание. Никаких документов с собой брать не надо. Только блокнот и шариковая ручка. По дороге ненадолго остановимся и погуляем на свежем воздухе. Расскажу кое-что интересное, — быстро сказал он ему, показав при этом указательным пальцем на потолок.
Данный жест означал, что у тов. Афанасьева к Павлову, кроме всего прочего, есть строго конфиденциальный разговор, исключающий возможность потусторонней прослушки.
……………………………………………………………………………………………………………………………………….
Попав в тень зеленеющих лип, тов. Афанасьев демократично предложил своему подчиненному "промочить горло", и повлек его к недавно открывшемуся после обеденного перерыва киоску с надписью "Пиво и воды".
Они заняли очередь. Перед ними стояли, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, явно, в предвкушении освобождения от похмельного синдрома двое мужчин — один пожилой, другой среднего возраста — в измазанной белилами и краской рабочей одежде. Они заказали себе по две бутылки "Жигулевского", рассчитались и, озираясь по сторонам, быстро удалились в неизвестном направлении.
— Рабочий класс! — ехидно заметил Павлов, когда маляры-штукатуры отошли от киоска.
— Гегемон! — коротко отрезал тов. Афанасьев и обратился к продавщице:
— Нарзан есть?
— Нарзан закончился, — сообщила продавщица и почему-то обиделась.
— Абрикосовая есть? — с трудом сдерживая себя, чтобы не засмеяться, осведомился Павлов.
— Нет абрикосовой, и никогда ее не завозили! — раздраженно ответила продавщица.
— А что есть из минеральных вод? — спросил Афанасьев.
— Боржоми, но только теплая, — вежливо ответила продавщица, заподозрив в солидном мужчине при костюме, галстуке и портфеле большого начальника.
— Тогда две бутылки. Сдачи не надо. Только, пожалуйста, откройте их и дайте настоящие стаканы, а не бумажные, — попросил продавщицу Афанасьев.
— Стаканы верните, — совсем дружелюбно, получив от Афанасьева бумажный рубль, заговорила продавщица, — и с громким хлопком открыла сначала одну, а потом вторую бутылку.
Из-под крышек обильно хлынула белая пена. Дождавшись, когда вода успокоится, коллеги взяли с прилавка бутылки и стаканы, и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной. Отходя от киоска, они слышали, как продавщица недовольно проворчала:
— То и дело абрикосовую воду спрашивают. А где я возьму ее, если ее не завозят?
Ответственные сотрудники Главлита понимающе переглянулись и улыбнулись. Павлов, которому частенько приходилось стоять в очередях, не выдержал и рассказал тов. Афанасьеву свежий анекдот:
"Улица.
— Чего дают?
— Говорят, Конан Дойля завезли.
— А это лучше, чем кримплен?
— Не знаю. Думаю, не взять ли на пробу две бутылки?"
Тов. Афанасьев, в очередях стоял редко. Все заботы о домашнем хозяйстве лежали на его супруге Арише. Детей у них не было, внуков тоже. Советских граждан, впавших в состояние потребительского маразма, они оба не любили, и презрительно называли "мешочниками". В подготовленной к защите диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук на тему: "Образ мелкобуржуазного хама в творчестве советских писателей", — тов. Афанасьев очень прозорливо заметил, что "стремление некоторых несознательных граждан овладеть престижными вещами и услугами вопреки основному закону социализма: от каждого по способности, каждому — по труду, — равносильно тому, что они становятся не хозяевами, а рабами вещей, приобретаемых любыми средствами".
Анекдот, рассказанный Павловым, тов. Афанасьев оценил, рассмеялся, но и в долгу не остался. Чтобы продемонстрировать знание аутентичного материала, он рассказал Павлову такой опасный и злободневный политический анекдот, от которого с ним едва не случился нервный припадок:
В клубе железнодорожников проходит лекция "О любви". Лектор читает доклад о видах любви:
— Любовь бывает разных видов. Бывает любовь между мужчиной и женщиной.
Из зала выкрик:
— Товарищ лектор, а слайды будут?
Лектор:
— Слайды, товарищи, будут, как и обещано, но в конце лекции. Ну, так я продолжаю. Ещё бывает любовь между мужчиной и мужчиной.
Снова возбужденный выкрик из зала:
— Товарищ лектор, а слайды будут?
— Я же говорю, слайды в конце лекции. Также бывает любовь между женщиной и женщиной.
Снова тот же голос:
— Ну, товарищ лектор, когда же слайды?
Лектор невозмутимо продолжает:
— Но высшей формой любви является любовь советского гражданина к родной Коммунистической партии. А теперь, товарищи, слайды.
Когда боржоми было выпито, Павлов на правах подчиненного забрал стаканы и пустые бутылки, и отправился к киоску, возле которого уже галдело и толкалось разнокалиберное по росту и комплекции подрастающее поколение в парадной школьной форме и красных пионерских галстуках. Освобождать для него проход к прилавку никто не собирался, поэтому Павлову пришлось пустить в работу локти.
— Откуда они набежали? — удивился Павлов, не обратив внимания на стоящий неподалеку на обочине проезжей части Бронной улицы автобус "ПАЗ", оказавшийся в неисправном состоянии. Автобус принадлежал Дому пионеров города Смоленска. На нем в сопровождении растерявшегося в непредвиденной ситуации инструктора обкома комсомола добирались домой с Всесоюзного слета, посвященного какому-то очередному юбилею, юные корреспонденты "Пионерской правды".