Сицилиец
Шрифт:
— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы сегодня для меня сделали, — сказал он. — Через некоторое время после свадьбы я хочу совершить один милосердный поступок. Но мне нужна ваша помощь.
Несколько минут они о чем-то тихо беседовали, и аббат кинул в знак согласия.
Юстина обняла на прощание родителей; мать ее плакала и с мольбой смотрела на Гильяно. Но Юстина что-то шепнула ей на ухо, и пожилая женщина рассмеялась. Они обнялись еще раз, и родители сели на ослов.
Свою брачную ночь молодые провели в хозяйской спальне замка. В комнате ничего не было, кроме огромного матраца, который Гильяно велел притащить
…Гладя ее по волосам, он вспоминал, как в тот знаменательный день впервые увидел в Палермо, что она — женщина. До чего же она тогда была хороша. Он прочел наизусть несколько стихотворений, которые посвятил ей, когда бродил в горах, мечтая о ней…
Юстина рассказала, что влюбилась в него в тот день, когда принесла записку от брата, и как она страдала, когда он не узнал в ней девочку, которой много лет назад дал денег. Тогда ей было одиннадцать лет — с тех пор она любила его и молилась за него каждый вечер.
Слушая ее, Гильяно был невыразимо счастлив. Так, значит, она любила его, думала и мечтала о нем, пока он был один здесь, в горах. Он все гладил и гладил ее по волосам; она поймала его руку и задержала в своей — сухой и горячей.
— А ты удивилась, когда отец сказал, что я хочу на тебе жениться? — спросил он.
Она улыбнулась хитро и торжествующе.
— Нет, после того как ты уставился на меня в Палермо, — сказала она. — С того дня я ждала тебя…
Проснулась она уже почти в полдень и обнаружила, что мраморная ванна и ведра около умывальника наполнены прохладной водой. Тури нигде не было видно. На минуту ей стало страшно одной; потом она залезла в ванну и вымылась. Затем вытерлась жесткой коричневой простыней и надушилась. Окончив утренний туалет, она надела свой дорожный костюм — коричневое платье и белую кофту на пуговицах. На ногах были удобные уличные туфли.
За окном палило майское сицилийское солнце, но горный ветерок веял прохладой. Гильяно уже приготовил завтрак и ждал ее: на складном столике стояла горка поджаренного хлеба, холодная ветчина и фрукты; рядом горел костер. Молоко из металлического бидона, завернутого в листья, было налито в кружки.
Поблизости никого не было, и Юстина бросилась в объятия Тури и крепко его поцеловала. Поблагодарив за завтрак, она пожурила его, почему ее не разбудил: она бы все сама сделала. Где это видано в Сицилии, чтобы муж готовил еду!
Они ели, устроившись на солнце. Вокруг стояли полуразрушенные стены замка, охраняя их покой, их зачарованность друг другом; прямо над ними возвышались развалины норманнской башни со шпилем, украшенным мозаикой из ярких разноцветных камней. Сквозь красивые порталы, вырубленные из каменных глыб, видна была арка алтаря в часовне.
Они вышли из развалин в оливковую рощу, за которой росли дикие лимонные деревья. Вокруг были целые заросли цветов, которые так буйно растут по всей Сицилии.
Когда
— На, приготовь их своему мужу, это его любимое блюдо. А если ты испортишь их, у нас в запасе есть еще десятка два.
Он улыбнулся ей; она тотчас начала их свежевать, а он подошел к Гильяно. Они отошли к обвалившейся арке и сели на землю.
— Ну, Тури, — ухмыльнувшись, спросил Пишотта, — стоит она того, чтобы рисковать ради нее своей шкурой?
— Я счастлив, — тихо ответил Гильяно. — А теперь рассказывай, что за двадцать зайцев ты подстрелил?
— Один из патрулей Луки, да только будь здоров какой, — сказал Пишотта. — Мы перехватили их на подступах к замку. Два бронетранспортера. Один налетел на мину и поджарился так же аппетитно, как твоя жена зажарит сейчас этих зайцев. Другой пальнул по скалам и удрал домой в Монтелепре. Утром они, само собой, явятся за своими товарищами. Немалой силой. Я предлагаю вам исчезнуть отсюда сегодня ночью.
— На рассвете за Юстиной приезжает отец, — сказал Гильяно. — Ты позаботился о нашем небольшом совещании?
— Да, — ответил Пишотта.
— Когда уедет моя жена… — Гильяно запнулся на слове «жена», и Пишотта рассмеялся. Улыбнувшись, Гильяно продолжал: — …приведи их ко мне в часовню, там мы и разберемся. — И, помолчав, добавил: — Ты удивился, когда я рассказал тебе о том, что на самом деле было у Джинестры?
— Нет, — сказал Пишотта.
— Поужинаешь с нами? — спросил Гильяно.
— В последнюю-то ночь вашего медового месяца? — Пишотта помотал головой. — Ты же знаешь пословицу: бойся того, что приготовит новая жена.
Подразумевалось, что нельзя полагаться на новых друзей в опасном деле. Пишотта в очередной раз намекал, что Гильяно зря женился.
Гильяно улыбнулся.
— Все это не может продолжаться так до бесконечности — надо и о другой жизни подумать. Проверь, чтобы завтра все караульные посты оставались на местах, пока мы не управимся.
Пишотта кивнул. Он посмотрел в сторону костра, где Юстина готовила зайцев.
— До чего ж хороша, — сказал он. — И ведь подумать только, выросла у нас под носом, а мы и не замечали ее. Но смотри, ее отец говорит, что девица она с характером. Не давай ей в руки свое ружье.
Гильяно пропустил мимо ушей эту грубую сицилийскую шутку, и Пишотта, перемахнув через забор, исчез в оливковой роще.
А Юстина нарвала цветов и поставила их в старую вазу, которую нашла в замке. Цветы украсили стол. Она подала еду: зайца с чесноком и помидорами и салат в деревянной миске, заправленный оливковым маслом и красным винным уксусом. Тури показалось, что она немного нервничала и была чем-то слегка расстроена. Быть может, причиной тому были выстрелы или этот сатир Аспану Пишотта, увешанный оружием и так неожиданно нарушивший их райское уединение.