Сиамская овчарка

Крудова Наталья Юрьевна

А тётя Маруся спокойно проговорила:

— Яйца уже собраны, а если работать не хочешь, иди домой, я покормлю, только корма лебедям не забудь отвезти.

Несколько раз Константин Иванович пытался заговорить со мной. А я-то в старом халате или метла в руках. На днях у страусов кормушки мыла, вышла помои слить, а Константин Иванович стоит на дорожке, что для обслуживающего персонала к страусным домикам ведёт. Улыбается, хотел сказать что-то, а я в землю смотрю, будто и не вижу его,

ведро с помоями за спину прячу.

А вчера Константин Иванович сказал:

— Мне поговорить с вами надо.

Ответила:

— Попозже, сейчас некогда.

У меня волосы растрёпанные были, и знакомый лосёнок рукав на халате обсосал. Константин Иванович ждёт, а я через служебный ход за задворками ушла домой.

Сейчас и вид у меня вполне приличный, а тётя Маруся с Тамарой норовят: одна вёдра грязные сунуть, другая торбу, провонявшую рыбой, чтобы в Летний сад лебедям везти.

— Сейчас вернусь, — сказала я и вышла.

На верхушке скалы кондоры прижались друг к другу и, свесив головы, увенчанные куриными гребешками, от страха закрывали глаза. Внизу клетки, согнувшись над кормушками, Райка вертела над головой халатом.

— Ты как вертолёт, — сказала я, — не взлети. Они же смирные!

Краем глаза я увидела, что Константин Иванович посмотрел на меня и улыбнулся. И тут подошла тётя Маруся, сунула мне в руки торбу с лебединым кормом.

— Вы любите свою работу? — спросил меня Константин Иванович.

Высоко надо мной его лицо. Крупные завитки волос из-под «шахтёрской» кепки… лицо усталое, грустное. В кожаной куртке, несмотря на тёплый день.

Я опустила голову и ответила шёпотом, глядя на его ноги с чуть заметной косолапинкой:

— Чего уж тут любить?

«При его росте ходить балетной походкой нелепо», — подумала я и посмотрела ему в лицо. Константин Иванович смотрел растерянно, больше не улыбался.

«Торба! Проклятая, гадкая, вонявшая рыбой торба», — поняла я и ушла, чтобы не расплакаться.

— Рита! Рита! — кричала тётя Маруся. — Вернись!

Я шла и думала, что Константин Иванович больше не подойдёт ко мне. Ну и пусть!

И ещё думала: «Скорей бы мне восемнадцать, с работы уходить вместе со всеми буду, небось перестанете меня к лебедям гонять».

— Я так и знала, что опять согласишься, вот и пришла, — Нинка презрительно смотрела на торбу с кормом. — Зачем тебе это надо?

— Давно ждёшь? — спросила я.

— Не очень.

Я всегда была рада моей подруге, а сейчас мне хотелось есть, спрятаться и побыть одной.

Толпа у входа в зоопарк. Жара. Смех. Уже из трамвая я увидела Константина Ивановича, выходящего из парка. Другие люди рядом с ним казались мне невзрачной, однообразной копошащейся массой. Константин Иванович

оглядывается… «Ищет!»

В вагоне раскричались сразу:

— Товарищи! Откуда невозможный запах?

— Мне капает на туфли…

— Безобразие! Я в гости еду.

Я кивком головы указала Нинке на вход в зоопарк.

— Смотри. Ты знаешь… — начала я. — Это дрессировщик…

— На Маяковского похож, — сказала Нинка. — Мне удалось набросать его портрет. Покажу.

— А по-моему, красивее намного, лицо значительней, что ли.

— Ритка!.. Влюбилась!

Нинка выпучила глаза, приложила ладонь козырьком ко лбу.

— Лучше сами выходите с своей рыбой, или высажу, — сказал мужчина. — Вы мне все брюки рыбьим жиром пропитали.

— Вожатый! Водитель! Откройте дверь, нужно хулиганок высадить. Безобразие.

Мы вышли.

— Вечно с тобой… в историю влипнешь.

Я молчала. Думала о другом. Ближайшей подруге и то не расскажешь. Смеётся.

Мы шли по Марсову полю. Цвела сирень. Издали был виден пруд Летнего сада, в котором плавали «мои неприятности» — лебеди.

— Риточка! Кляча ты моя водовозная. Вы еле тащитесь!

Я и правда зафыркала, как лошадь. Понимаю, что глупо, а не могу сдержаться, когда Нинка говорит со мной так.

— Барышня, спрячьте свои зубки, они напоминают мне клавиши от рояля.

Так, смеясь, мы вошли в Летний сад. Нинка, любезно улыбаясь, протянула мне руку: томную, небрежно утончённую, незаметно манерную.

— Это Летний сад, дорогая, любимое место прогулок наших предков. Страусовые перья на шляпах гуляющих весьма гармонировали с цветущим табаком, — громко декламировала Нинка и мне шёпотом на ухо: — Не забудь страуса намедни ощипать, воткнём в панамки.

У меня от смеха из глаз лились слёзы.

«А если бы он меня сейчас увидел», — подумала я и перестала смеяться.

Мы сели на скамейку. Наверху в липах слышалось тяжёлое, как мёд, гудение пчёл, а рядом однотонно говорила Нинка:

— Я нарочно тебя смешила. Видела, что тебя ноги не тянут. Блажь всё это. Нужна ты ему. Лучше скажи, жалоб много было, как ты лебедей кормишь?

— Две.

— А лебедь тебя бьёт всегда?

— Конечно, он же меня издали видит и ждёт у кормушки.

— Ты в людях не разбираешься, — продолжала Нинка. — Вот ты сейчас, извини за выражение, не смеялась, а ржала. Правда? И не заметила самого главного, как мы перед людьми выглядели.

А ведь правда, смешила меня Нинка, да с такой спокойной физиономией, а я выглядела дурочкой.