Шведский всадник

Перуц Лео

С минуту бродяга молча стоял за деревьями. Тем временем один из спящих проснулся, зашевелился, злобно выругался и потребовал водки. Часовой у входа прислонил мушкет к двери и начал растирать озябшие руки. Сидевшие у костра бандиты сняли куски мяса с ножей и принялись изо всех сил работать челюстями.

— Благослови вас Бог! — громко сказал бродяга и вышел из чащи на поляну. — Хорошего аппетита! Только не обожгитесь, братцы мои!

Едоки испуганно уставились на него, причем один из них едва не подавился куском мяса. Глаза его выкатились

из орбит от неожиданности.

— Кто ты? — крикнул его приятель. — Откуда ты взялся? И как сумел проскочить наши посты? Тебя послали драгуны? Что, буря уже идет на нас?

А постовой у двери схватил свой мушкет и, вглядываясь в чащу, запоздало гаркнул:

— Стой, кто идет?

— Друг! Такой же, как и вы! — ответил бродяга. — Никто меня не посылал. Я услышал, что вы в западне, и пришел помочь.

Человек у костра недоверчиво посмотрел на бродягу, а потом встал и проговорил:

— Да ведь я тебя знаю! Ты здешний вор по прозвищу Куролов. Давно уже промышляешь в этих местах. Зачем ты пришел сюда?

— Я тоже тебя знаю! — отвечал бродяга. — Тебя зовут Сверни Шею! Помнится, в Магдебурге тебя изрядно поколотили палками на рынке.

— Это правда! — усмехнулся разбойник. — А это — мой приятель Крещеный Ионас. Но теперь скажи: какой бес пригнал тебя сюда?

— Говорю вам: я пришел помочь! — ответил вор. — Барон Палачей атакует вас поутру, и уж тогда никто на вас и ломаного гроша не поставит. Вы по уши завязли в этой дыре, и без меня вам отсюда не выбраться.

— Так ты хочешь спасти нас? — хрипло захохотал Сверни Шею. — Дурень! Да ты сам влип в беду, как муха в кисель. У этого чертова барона сотня драгун, а нас только двадцать! И, кроме того, у нас нет лошадей и всего-навсего пять мушкетов. С часу на час мы ждем, что они нас накроют, и тогда нам останется только молиться Богу. Вот и посуди, чем ты можешь нам помочь?

— Что же вы за молодцы такие, коли по каждому поводу теряете мужество? — улыбнулся бродяга. — Есть у меня одна придумка. Да если у барона будет всадников как листьев на дереве, я и то не испугаюсь. У него есть драгуны, а у меня — летучие гусары. А где ваш атаман?

Тут наконец проснулись и остальные бандиты. Один за другим они окружили пришельца и принялись удивленно и недоверчиво разглядывать его. И немудрено — бродяга был вооружен всего лишь дубинкой, а обещал натянуть нос самому Барону Палачей и его драгунам в придачу.

— Это у тебя-то гусары? — захохотал Крещеный Ионас. — Парень, да от твоего вранья сама Вавилонская башня могла бы покоситься со смеху! Кто ж тебе поверит? Разрази тебя гром вместе с твоими гусарами! Где они? Откуда ты их взял?

— Веришь ты мне или не веришь — мне все равно! — отвечал вор. — Да только мои гусары лежат в лесу и ждут-не дождутся, чтобы я их приволок сюда. Но где же ваш атаман, Черный Ибиц? Вот настоящий мужик! Я слыхал, что против него сам дьявол не может устоять. Уж он-то не струсит, когда приведется понюхать пороха! Ему я открою свой секрет.

— Черный

Ибиц, — сказал Сверни Шею, — лежит в избушке. У него сыпной тиф, и ему бы срочно надо найти попа. Он помирает…

Хижину наполнял едкий дым, подымавшийся от открытой лохани, в которой горела солома и ветки бузины. Черный Ибиц лежал на куче сена. Он метался в жару и хрипел. И хотя он был без сознания, его чернобородое, резко очерченное лицо и облаченная в овчину и красные башмаки фигура, напоминавшая карточного крестового короля, внушала его людям страх и уважение. И это несмотря на то что он явно был при последнем издыхании.

Возле него стояла на коленях молодая рыжеволосая женщина в одной нижней рубашке; она растирала лоб атамана ледяной водой с уксусом. Тут же крутились воровской фельдшер и монах-расстрига Фейербаум, тщетно разыскивая по углам припрятанное золото Ибица. Они уже успели перетрясти его соломенную подстилку, и теперь монах увещевал атамана исповедаться в грехах и покаяться, надеясь, что в полубреду атаман откроет ему, где спрятаны золотые талеры — атаманская доля их прежних добыч. Оба так усердно занимались своим делом, что не сразу заметили вошедшего в хижину бродягу.

— Атаман, ну же, атаман! — скулил фельдшер. — Ты сегодня уйдешь от нас, смерть уже разинула над тобой свою пасть. Тебе надо чистым прийти к престолу Господа на Его святой суд.

— Ты прогневал Бога тяжкими грехами! — вторил Фейербаум, складывая руки на груди, напоминая священника, молящегося о помиловании кающегося грешника. — Прими Христа в сердце свое, чтобы Он отворил тебе дверь милосердия Своего!

Но все эти речи звучали впустую. Ибиц не слышал или не хотел слышать, а потому их попытки напоминали раздувание холодной печи. Все это время молодая женщина пыталась влить с ложечки в рот больному немного мускатного вина.

— Хвалите Господа в Сионе! — вновь начал беглый монашек свою проповедь. — Неужели ты не хочешь выдавить из своей глотки ни одного благочестивого слова?! На что тебе теперь твои деньги, атаман? Ты оставишь их в этом мире, а с собою унесешь только груз своих грехов.

В этот миг, то ли ощутив во рту вкус вина, а может быть, расслышав, что говорят про деньги, Черный Ибиц шевельнулся и пришел в себя. Он открыл глаза, погладил ладонью руку женщины и принялся хрипло шептать ей слова любви, называя ее своей любимой и светом души. Потом он поискал глазами фельдшера и спросил:

— Это ты, лекарь? Давно уже ночь?

— Время кончилось для тебя, ты уже на полпути к вечности, — отозвался вместо фельдшера Фейербаум. — Обрати свой взор к Богу, атаман. На земле тебе уже не будет милости, ты скоро будешь во власти смерти, но Господь наш милосерден. Исповедуйся, покайся в своих прегрешениях, и да помилует тебя Бог!

— Ну, ел мясо да яйца в пост… Этим я сызмальства грешен… — тихо отозвался Черный Ибиц.

Но это было совсем не то, чего жаждали услышать оба негодяя.