Швед
Шрифт:
Я так ясно себе представляю, как она тихо страдает в детском доме, но молчит, и это рвёт мне сердце. Я смотрю прямо перед собой, и во мне разгорается гнев, но мне не на ком и не на чем сорвать его. Всё внутри кипит, я сижу рядом с ней, стиснув зубы, и надеюсь, что мелкая не чувствует исходящие от меня эмоции гнева.
Тряхнул головой и сосредоточился на её ране.
Пинцетом осторожно вытаскиваю осколок.
Кровь льётся и льётся. Прикладываю антисептическую салфетку и Яна глухо
– Так, давай сейчас займёмся твоими руками, а потом я зашью рану.
С ладошками справляюсь быстро: вытаскиваю все осколки, дезинфицирую, заклеиваю пластырями.
Когда приготовил крючковатую иглу и нить, говорю:
– Готова?
Она кивает и закусывает подушку.
Прокалываю кожу с внешнего края вовнутрь.
Яна шипит и резко дёргается вперёд, всё её тело напрягается. Она стонет от боли и утыкается лицом в подушку.
Я замираю.
– Яна, постарайся не дёргаться, – стараюсь говорить ласково, но голос вибрирует.
– Неприятно, – жалуется она и снова выпячивает попу.
– Прости, – выдавливаю из себя.
Мой кадык дёргается, когда с трудом сглатываю.
Прикладываю салфетку, чтобы убрать кровь, мне нужно видеть края раны. И легонько дую на порез.
Кожа мелкой мгновенно покрывается пупырышками, и я вновь ненавижу себя за неуместное желание и развратные мысли и картины, которые рисует моё богатое воображение.
Зашиваю аккуратно, ставлю дренаж и заклеиваю хирургическим пластырем.
– Наложу ещё марлевую повязку, – бормочу, завершая операцию. – Рану осматривать и дезинфицировать будем ежедневно.
Она кивает и шепчет:
– Мне нужно убрать осколки в ванной… И простыни сменить… Я всё вам испачкала.
– Не нужно ничего. Горничные всё сделают. Сейчас их вызову.
– Как это? – удивляется она.
Убираю в аптечку инструменты и отвечаю на её вопрос:
– В этом доме есть круглосуточная служба, которая предоставляет уборку квартир в любое время суток.
– Оу. Как удобно, – бормочет она.
– Сейчас перенесу тебя в гостевую спальню. Как только тут уберут, если ещё спать не будешь, перенесу обратно. Хорошо?
– Хорошо.
Обнимаю её и беру на руки.
Мне хочется сейчас одного – трогать её, исследовать мягкое стройное тело и сделать то, что представил в тот самый момент, как её очаровательная попка и киска оказались перед моим лицом.
Я чёртов развратный ублюдок.
РЖАВЫЙ
«Почему меня избили? Зачем? За что? И когда всё это кончится?» – думал я, глядя на маячившиеся перед моими глазами тени. Сознание мутилось, и память давала сбои. В какой-то миг я потерял счёт времени и забыл,
Кто-то склонился надо мной.
– Мы сохранили тебе жизнь, Ржавый. Цени это.
И я вспоминаю.
Это Данте. Шестёрка Шведа. Урод!
– За нашу щедрость, ты становишься нашим должником. Должником Шведа, – шипит в моё разбитое лицо проклятый ублюдок Данте. Он хлопнул меня щеке и отошёл.
С моих окровавленных и распухших губ срывается скулёж. Я участвовал в драках, бывало, что меня избивали и ломали кости, но никогда в жизни я не испытывал подобной дикой боли.
Боль в избитом теле становится всё мучительнее. Сознание то меркнет, то вновь возвращается, в глазах прыгают красные круги.
А всё из-за сучки Янки. Тварь, тварь, тварь!
Потом меня подхватывают руки мудаков, что избили меня до полусмерти и волокут точно мешок дерьма к тачке.
Забрасывают в багажник, и я снова стону от вспышек боли. Сломанные рёбра, отбитые органы, порванные мышцы и сухожилия, словно сирены воют от причинённых им страданий.
Меня куда-то везут. Сколько проходит времени – не знаю. В какой-то миг отключаюсь и пробуждаюсь, когда тачка резко тормозит и моё тело ударяется о твёрдую стену машины.
Снова вспышка боли и с губ срывается хриплый крик, но обрывается из-за кровавой пены.
Багажник открывается, и меня вытаскивают наружу, бросают себе под ноги, и я сжимаюсь, плотно как могу, закрываю опухшие глаза, но меня никто не пинает, не крошит мои несчастные рёбра.
И снова ненавистный голос говорит:
– Повторяю, Ржавый – цени нашу щедрость. Попытаешься хоть что-то сделать девчонке: сам или через третьих лиц… Лично выпотрошу и скормлю псам.
В мою сломанную руку и отшибленную ладонь вкладывают телефон.
– Вызовешь себе помощь.
Смешок и здоровый мудак басит:
– Позвонишь ментам – менты тебе добавят увечий.
– Не позвонит, – хмыкает Данте. – Ржавый замаран по уши. Его примут как родного за нехорошие делишки, верно говорю?
Мне хочется орать, хочется вцепиться зубами в глотки этих мразей и выдрать им горло, хочется видеть, как из их глаз будет уходить жизнь.
Никогда я не испытывал столь жгучей ненависти. Ненавижу.
НЕНАВИЖУ!
Данте, эти два мудилы – Стас и Егор. Швед. И конечно, Янка.
Я запомнил.
Я отомщу.
Должник, значит?
Роман Ржавый долги всегда возвращает.
Когда на пустыре я остаюсь один, и рассвет окрашивает небо кровью, не с первого раза, может, с десятого или сотого набираю номер нужного мне человека.
Гудки идут слишком долго, и я готов разрыдаться, но вдруг, слышу в трубке сонный голос.