Шуруп
Шрифт:
Техника безопасности, в общем-то, сводилась к достаточно банальному совету: не становись на чужом пути. На пути мигрирующего стада или охотящегося прайда. На пути самца, блюдущего своих дам, и на пути матерей, охраняющих потомство. В целом это было логично: звери в этих степях-саваннах дома, а человек здесь пришелец. Чужак. Стоит ли удивляться, что с ним не больно считаются? Тем более что для местных хищников хомо сапиенсы вполне съедобны и более никакого интереса, помимо гастрономического, местная фауна к означенным сапиенсам не питает.
Когда «Печора» начала снижаться, Терентьев
Оранжевую палатку охранения далеко было видать – для постов системы «лучше не подходи» это естественно. Ввиду отсутствия разумного противника маскироваться на местности смысла не имело, но серо-коричневые камуфляжные палатки в полку тоже, без сомнения, пылились на складах.
Когда сели, Виталий дёрнулся было на выход, но Терентьев его остановил: сиди, мол.
«А и верно, – подумал Виталий. – Мы же у палатки сели, а обломки «Гиацинта» по всей округе раскиданы».
И действительно, когда бойцы выгрузились и потащили термоса в сторону поста, в пассажирский салон трёхсотки поднялся очередной офицер в полевом облачении. Поздоровался он сухо, но в целом спокойно; на Виталия едва взглянул, а к Терентьеву без лишних разговоров подсел.
– Схема есть? – Терентьев сразу взял быка за рога.
– Конечно. Вот…
Офицер вытащил планшет; некоторое время они голова к голове изучали выведенное изображение. Что за схема догадаться было нетрудно – расположение упавших обломков.
– По возрастающей или по убывающей? – поинтересовался офицер. Фамилия его была Черский, и был он лейтенантом.
– По возрастающей, – решил Терентьев. – Эй, стажёр! Иди-ка сюда.
Виталий послушно пересел к ним.
Схема была на удивление наглядной, как легли обломки, понималось без усилий.
– По возрастающей, – заговорил Терентьев, обращаясь к Виталию, – это значит, что мы по-быстрому посещаем воронки, где всё нафиг взорвалось, а потом детально осматриваем места, где хоть что-нибудь сохранилось. Почему так – объяснять?
– Не надо, – вздохнул Виталий.
– Вот и чудно, – кивнул Терентьев. – Ну что, пан Черский? Полетели?
Лейтенант потянулся к гарнитуре:
– Освальд! Вы на борту? После покурите, марш на борт!
Спустя десяток секунд послышался хлопок закрывшегося люка.
– Толик! – это Черский уже с пилотами общался. – Точка «семь». Старт!
– Принял, «семь»! Поехали! – ответил пилот по громкой, и трёхсотка снова прянула в небо Лореи.
В означенной точке «семь» смотреть действительно было почти не на что. Равно как и в точках «четыре», «пять» и «шесть». Виталий сколько не всматривался, так ничего кроме слегка взрыхлённой почвы, уже затянутой порослью трав, не увидел. В точках «девять» и «десять» взрыхлённости было больше и даже уцелело по нескольку фрагментов обугленного космопласта и нечто опознанное Виталием как обломок кормового стабилизатора центральной секции «Гиацинта». В точке «восемь» взрыхлённости не было вовсе, просто валялся
Терентьев на звук бабахнувшей гранаты даже не обернулся.
Зато в какой-то момент поманил Виталия, присевшего около непонятно как уцелевших обтекателей.
Виталий приблизился к мастеру.
– Это что, по-твоему? – спросил Терентьев, тыкая пальцем в овал, выглядящий на фоне закопчённой обшивки чуть более светлым, чем всё остальное. Виталий этот овал уже видел и успел насчёт него поразмыслить.
– Я думаю, капиллярка. Как раз тут крепилась эта самая необкатанная ферма эф-эс сорок-сколько-то там.
– Молодец, стажёр! Так оно и есть. А что скажешь о самих капиллярах?
– По-моему, они раскрепились штатно. В смысле, не были выломаны, выдернуты, вывернуты… Прошла команда, капилляры разъединились. Я так считаю.
Терентьев одобрительно кивнул:
– Согласен. Что ж… Тут всё, поехали смотреть самое интересное.
Самое интересное впечатлило Виталия не в пример сильнее. Причём точки «один» и «три» ещё туда-сюда, это были всего лишь фатально покорёженные останки изначально сигарообразных модулей «пилотская кабина плюс движок». Точка «два» в общем и целом представляла собою примерно то же, но тут кабина сохранилась почти не обгоревшей, хотя и повреждённой. И в ней было много крови – давно потемневшей, но кое-где всё ещё сохраняющей зловещий красный цвет, особенно широкие мазки на вертикальных поверхностях.
– Когда его нашли, он был ещё жив, – мрачно сообщил Черский, не усидевший на этот раз в корабле. – Наши его вынимать затеяли, но он изломан был весь… Прямо на руках и умер.
– Пилот или механик? – до неприятности холодно уточнил Терентьев.
– Пилот. Ирек Джанаев. Хороший был парень…
– И пилот, по-моему, не из самых плохих.
Черский презрительно глянул на Терентьева.
– Плохих? Да это ас из асов был! Не то что…
Слово «шурупы», усиленное каким-нибудь нелестным эпитетом, он всё-таки не произнёс, сдержался.
Была в словах лейтенанта и злость. Было и презрение. Была и досада. И Виталий сразу догадался, почему мастер с самого начала говорил с Черским так холодно и отстранённо.
Он не хотел врать и не хотел сердить флотского офицера, который недавно потерял боевых товарищей. В самом деле – убиваться по поводу смерти человека, которого ты никогда не видел и не знал, как минимум неискренне. А в шурупском сочувствии семёновцы уж точно не нуждались.
Оставался вежливый холод, от которого самому становилось муторно и противно.