Шуруп
Шрифт:
– Этот, – Терентьев небрежно указал на второй глайдер в ангаре, – твой. Потом осмотришь.
«Ничего себе! – оценил Виталий. – С первого дня службы сажают на машину? Да куда ж я, чёрт возьми, умудрился встрять? В первый же день звезду на погоны, в первый же день машину! Да во флоте не везде так! Звезду, во всяком случае, даже фон Платену вряд ли повесят раньше пары лет выслуги!»
Но это были ещё цветочки. Ягодки начались, когда Виталий увидел свою каюту. Отдельную.
Никто и никогда не предоставляет молодняку отдельных кают – на борту младшие офицеры живут по трое, по четверо, если очень повезёт – то по двое. Но в отдельных
Нет, каюта Виталия не была отделана красным деревом с позолотой, шикарной она была не в этом смысле.
Она была двухкомнатная. Спальня отдельно, рабочий кабинет отдельно. За счёт того, что полка-рундук в каюте имелась только одна, нижняя, на месте верхней обустроили просторную антресоль с дверцами, а поскольку штатный шкафчик, рассчитанный опять же на двоих, наличествовал и, в свою очередь, полностью принадлежал Виталию, тот понял, что ещё долго будет обрастать вещами, чтобы занять хотя бы половину предоставленной кубатуры.
В кабинете полукольцом красовались аж четыре терминала, явно сопряжённых; чуть в стороне помещался довольно просторный для интерьеров пятисотки письменный стол, а по переборкам – сплошь полки с документацией и спецлитературой на пластике. То есть безо всяких компьютеров и сетей можно работать, если припечёт. Отдельно – здоровенный экран посреди стены, то ли трансляция, то ли видео.
Зато санузел оказался практически стандартным; Виталий начал уже опасаться, что обнаружит там что-нибудь наподобие биде или джакузи. Ничего подобного: стандартный судовой вакуумный унитаз, рукомойник и душевая кабинка, правда, последняя с ионным режимом, что в принципе на кораблях изредка встречалось, но, опять же, в основном по каютам старшего командного состава.
В общем, порядком озадаченный Виталий оставил чемоданчик в рундуке под полкой (оттуда в случае внезапных манёвров корабля уж точно не вывалится и не примется летать по каюте) и поспешил в кают-компанию, как и велел Терентьев. Примерно на полдороге Виталий начал понимать, что кают на этой пятисотке всего две, зато обе просторные, а кают-компания чуть уменьшенная, но двоим всё равно хоть конём гуляй. И начал подозревать, что они с Терентьевым и есть весь экипаж.
Конечно, это было странно и несколько поперёк флотских обычаев, но Виталий с момента покупки его капитаном таинственного R-80 столкнулся с таким количеством странностей, что устал удивляться. Удивлялка распухла, как сказал бы майор Никишечкин со свойственной ему грубоватой непосредственностью.
Терентьев дожидался в кают-компании, за столом. Там же, на столе, белел отпечатанный на нескольких листиках документ и лежало стандартное стило-самописка.
– Присаживайся, капитан, – велел Терентьев. – Читай, сначала про себя, потом вслух. Я обязан тебя предупредить, что звукозаписывающий модуль включён, идентификатор голоса – тоже.
«ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ СЛУЖЕБНОЙ ТАЙНЫ», – прочёл Виталий заголовок.
В целом текст был суховат и канцеляричен, но прост и понятен с первого прочтения, что вообще-то редкость для официальных документов. Состоял он из трёх разделов. Первый был посвящён
Второй раздел объяснял – что бывает за разглашение служебной тайны. В данном случае за болтливость грозил трибунал по законам военного времени, где девяносто процентов статей карались расстрелом.
Третий раздел и был, собственно, подпиской, где Виталию предстояло подтвердить, что он ознакомлен с данным текстом, согласен с ним, осознаёт возможное наказание и расписаться в этом.
Чуть ниже ещё имелась строка: «Инструктаж провёл __________», где, без сомнений, позже внесёт свои должность, имя и фамилию капитан Терентьев и тоже распишется.
Кроме всего прочего, Виталий без особого труда понял, что звукозаписывающий чип встроен прямо в пластик заглавного листа и в данный момент действительно включён. Поэтому он спокойно и чуточку торжественно, как недавно на принятии присяги, зачитал распечатанный текст, что нужно – внёс, где положено – расписался и так же спокойно передал подписку шефу. При этом он прекрасно осознавал, что если раньше какие-то теоретические проценты всё повернуть вспять и получить новое назначение ещё имелись, то с этого момента их просто не осталось.
– Замечательно, – удовлетворённо пророкотал Терентьев, делая отметки в подписке и убирая её в герметичный конверт. – Пойдём, заодно покажу, где у нас служебный сейф, и дам к нему коды.
Сейф располагался в ходовой рубке, на штатном месте. Виталий сразу его увидел. Однако это оказался не тот сейф – Терентьев кратко ему объяснил, что там хранится только полётная документация. Служебный же сейф оказался неплохо замаскирован, не вдруг и отыщешь. Код Виталию пока полагался только от верхней секции, об этом Терентьев честно предупредил и тут же спрятал подписку Виталия в нижнюю.
Виталий в этот момент подумал, что полученный код и местонахождение сейфа – это первая информация, за разглашение которой его теперь могут совершенно законно расстрелять, но нельзя сказать, что испытал трепет или ещё какие сильные чувства, – как-никак он шесть лет подспудно готовился и привыкал к мысли: допуск к секретной информации имеет любой офицер и хранить тайну обязан, сознательно и твёрдо, иначе зачем вообще всё – офицерство, флот, служба?
– Ну что? – вопросил Терентьев, глядя на наручный хронометр, когда сейф был закрыт и опечатан. – Пить ещё не устал? Даже если устал – придётся ещё по сто пятьдесят. Традиция. Но потом – строгач на весь срок обучения. Не скажу, что сухой закон, но без моего позволения – ни-ни!
– К традиции готов, господин капитан, сэр, – вздохнул Виталий, не очень старательно козыряя.
– Господина капитана рекомендую опускать даже в присутствии других военных. Если нужно обратиться ко мне или к начальнику отдела – обращайся просто «мастер». Я к нему, по правде говоря, обращаюсь так же. Тебя первое время положено именовать стажёром, совершенно официально, поскольку первые три месяца тебе зачтутся как стажировка.
– А как шеф обращается к вам? – поинтересовался Виталий и тут же подумал, что вопрос его, вероятно, запредельно наивен и неуместен.