Шуруп
Шрифт:
– Шебалдин, ты тоже проходи.
Всё это было очень странно, чтобы не сказать подозрительно.
В кабинете начальника курса было просторно; гости сразу же расселись вокруг невысокого стола, который был выше журнального, но ниже письменного. Никишечкин был собран и предупредителен, как и любой офицер младше полковника в присутствии адмиралов. Капитан-шуруп, как ни странно, вёл себя несколько свободнее, но ни в коем случае не развязно. Ректор выглядел благодушно: уселся в хозяйское кресло, собственноручно выкаченное из-за рабочего стола Тревисом-средним, сложил руки на животе и, улыбаясь, сидел, словно чего-то ожидал.
Ожидал
– Лейтенант! – проскрипел вдруг ректор из кресла. – А ты чего сидишь, как засватанный? А ну давай к столу!
Наверное, у Виталия от удивления вытянулось лицо, поскольку офицеры и адмиралы рассмеялись. Он с самого начала шмыгнул в уголок у окна, к большому напольному глобусу, и уселся на краешек стула – спина идеально прямая, будто на вестибуляр-тренинге. Теперь же пришлось вскочить и подсесть ко всем, как раз между Никишечкиным и шурупом. Секретарь тотчас налил Виталию коньяку, и Виталий, принимая пузатый бокал, внезапно подумал: «А почему нет, чёрт побери? Я ведь действительно уже не курсант, а офицер, пусть и зеленее некуда. И дылда эта секретарская всего на звездочку старше меня. Вот пусть и прислуживает, хитрая рожа!»
Секретарь начальника курса капитан Дворжак когда-то учился в этих же стенах и все, в принципе, знали, что он с удовольствием предпочёл службе в регулярных полках непыльную должность кабинетной крысы при Академии. Понятно, что подавляющее большинство курсантов секретаря уважали не очень.
– Ну что, господа? Сегодня у нас праздник. Мы выпускаем очередной курс и благополучно передаём флоту и войскам две тысячи бойцов. Смею надеяться, неплохих бойцов! За это не грех и принять. Ура! За выпуск!
Тост произносил начальник курса; ректор во время тоста благосклонно кивал, не выпуская из рук стакан с чаем. Подстаканником можно было смело любоваться – произведение искусства, без дураков. В силу возраста и здоровья Тревис-старший чистый алкоголь уже не употреблял, но адмиральский чай, то есть смесь хорошего чая с тем же коньяком, после обеда попивал регулярно.
Коньяк, надо понимать, был превосходный, однако Виталию было не с чем сравнивать: он пил коньяк впервые в жизни. Да и вообще, это последние дни выдались урожайными на выпивку (хотя оно понятно, выпуск же), а вообще до буфетных переговоров с фон Платеном и Тревисом-младшим он не брал в рот спиртного эдак с полгода. А впервые чего-нибудь выпил после поступления в Академию аж в конце четвёртого курса. Раньше не полагалось – салагам учиться надо, а не водку пьянствовать, хотя отдельные храбрецы попивали и в салажестве. Многих ловили и безжалостно отчисляли, и Виталий считал – правильно. Сам же Виталий ещё мальком принял решение поначалу
Но выпивать в кабинете начальника курса, да ещё в присутствии ректора, всё равно было до боли странно.
– Торопишься, капитан? – осведомился начкурса у шурупа, когда тот, залпом допив коньяк, поставил бокал на столик и взглянул на часы.
– Так точно, господин контр-адмирал. Со временем у меня обычно всегда… не очень.
– Что ж… Тогда к делу. Лейтенант Шебалдин!
Поскольку последние слова начкурса произнёс сухо и официально, Виталий, как велел устав, вскочил, вытянулся и коротко произнёс:
– Я!
– В зале вам вручено мобпредписание. Оно подлинное. А вот это, – начкурса указал на шурупа, – ваш покупатель, капитан Терентьев. Извольте принять шеврон и поступить в его распоряжение.
Капитан действительно встал и протянул Виталию шеврон.
Обычный. Общевойсковой. Не флотский.
Шурупский.
У Виталия перехватило дыхание. Он глядел на звезду, обрамлённую лавровым венком, – эмблему неспециализированных войск, которую носили разнообразные строители, повара, вахтенная охрана и прочие горе-вояки, прошедшие от силы год обучения. Он просто не мог поверить в это. Он, Виталий Шебалдин, с блеском закончивший шестилетний пилотский курс с серьёзным инженерным уклоном, получает общевойсковой шеврон стройбатовца?
Это было невозможно. Попросту невозможно. Немыслимо.
– В чём дело, лейтенант? – с нажимом спросил начкурса, поскольку Виталий так и не коснулся протянутого шеврона.
– Я ведь… должен был распределиться в Семёновский полк? – несмело произнёс Виталий, глядя на начальника курса, как скворец на опасно приблизившегося ястреба.
Тревис-средний нахмурился:
– Да, да, я видел ваш рапорт, лейтенант. Но ему не дали хода. Терентьев выбрал вас, и это не обсуждается.
Виталий, тем не менее, принимать шеврон не спешил. Тот факт, что начкурса перешёл на официальное «вы», был плохим предзнаменованием.
– Мне кажется, тут какая-то ошибка, господин контр-адмирал. В конце концов, я показал итоговый седьмой результат на курсе. Моё место в гвардии, а не в… обычных войсках.
– А не в шурупах, ты хотел сказать? – перебил начкурса жёстко, вновь возвращаясь к обычному «ты» применительно к курсантам. – Отставить разговорчики, лейтенант! Или выпускные денёчки вскружили голову? Это приказ, а приказы не обсуждаются, смею напомнить, если внезапный склероз одолел!
В голосе контр-адмирала сквозило усталое раздражение; а ещё Виталию показалось, будто разыгравшаяся сцена для него и его отца отнюдь не нова. И для капитана-шурупа, кажется, тоже. Только Никишечкин глядел на Виталия со смесью жалости и сочувствия.
Тут заговорил Терентьев – сухо, но как-то тем не менее не вполне официально:
– Лейтенант, у меня действительно мало времени. Вас распределили туда, где вы, по мнению весьма компетентных людей, принесёте Земле и Колониям наибольшую пользу. Всё, решение принято и изменено не будет. Не разочаровывайте меня, из этого кабинета у вас два пути: со мной или под трибунал. За невыполнение приказа. Вам ясно? Держите и следуйте за мной.
Капитан шлёпнул шевроном о столешницу рядом с бокалом Виталия и встал.