Штурман

Руа Жюль

– Но ведь в конце концов перемирие подпишут!
– закричал Адмирал, воздевая руки.
– На той стороне

' К праотцам (лат.).

его ждут еще больше, чем мы. Что ты тогда скажешь?

– Когда придет этот день, мы уже все будем мертвецами.

– Только не я, - запротестовал Адмирал.
– Только не мы. Посмотрика.
– Он коснулся своего шрама.
– Вот моя звезда. Ты думаешь, я выбрался из этой переделки только для того, чтобы стать потом удобрением для померанской картошки? Подумайка. Я уже давно мог умереть. И ты тоже почему же именно ты, один из всех, в ту ночь остался в живых?

– Слишком просто все у тебя

выходит. И вообще это не довод. Каждая такая катастрофа - предупреждение нам. Если будем продолжать в том же духе, мы доиграемся.

– Чепуха, - ответил Адмирал.
– Во всяком случае, пускай ребята сбрасывают свои бомбы на нефтеперегонные заводы. Они уже столько времени их бомбят, что парням с той стороны давно пора сменить свои самолеты на лошадок.

Адмирал захохотал.

– Спокойной ночи, штурман, - сказал он. Он вышел, и штурман. раздраженно потушил свет. Ночь была тихая. А в небе над Руром, должно быть, уже начали шарить прожекторы, стараясь нащупать передовую группу бомбардировщиков.

Когда штурман проснулся, он увидел подсунутую под дверь записку. Он поднялся и прочитал ее. Это был новый приказ: "Штурману лейтенанту Рипо явиться 28 октября к десяти часам к командиру эскадры".

"Ну вот, - подумал он, - пошли неприятности. А может, это насчет отпуска". Он побрился, оделся, сел на велосипед и поехал завтракать в столовую.

Как всегда наутро после ночного вылета, зал был наполовину пуст. Летчики, вернувшиеся из полета, еще спали, и только наземная служба и те, кто ночью был свободен от полета, глотали porridge ' и пили чай. Адмирала еще не было. Штурман выпил стакан чаю,

' Овсяная каша (англ.).

съел несколько тостов, потом направился к бару и, усевшись в кресло, стал листать потрепанные журналы. Ему показалось, что его избегают.

"Что это с ними?
– спросил он себя.
– В долгие разговоры я обычно не вступаю, но со мной всегда здороваются..."

Он был уже в холле, когда появился Адмирал; глаза у него были полусонные, и на красном лице выделялся ослепительно белый рубец.

– Плохи дела?
– спросил штурман.

– Надеюсь, ты в курсе?

– Что случилось?

Адмирал пожал плечами и наклонился к нему.

– Ромер не вернулся, - тихо сказал он. Штурман вздрогнул, словно от удара, и медленно побрел к выходу. "Вот оно, - подумал он.
– Ну что ж, этого можно было ожидать".

Он вышел и поискал свой велосипед на стоянке. Он понимал, что его будут считать виновником гибели Ромера и его экипажа, как будто Ромер не мог уже сто раз погибнуть, и вовсе не потому, что ему не доставало штурмана Рипо, а просто потому, что был болваном. Но величие смерти уже делало это слово несправедливым и оскорбительным по отношению к погибшему. Не Ромер был болваном, а те, кто его использовал, кто швырнул его в кровавый поток. Ромер был мужествен. Быть может, он страдал, сознавая, что обречен. Ведь было так легко сказать: "Я чувствую, что в не состоянии заниматься этим делом. Это выше моих способностей". Но он молчал, а доказательств того, что зенитки сбивают не только плохие, но и хорошие экипажи, было более чем достаточно. Впрочем, потому ли его сбили, что он был плохим летчиком, пли потому, что на сей раз он подошел к объекту точно в назначенное время? На какоето мгновение штурман пожалел, что не полетел с ним. Теперь все разрешилось бы. Конец заботам, как говорил врач. Конец колебаниям - пойти

или не пойти к незнакомке, конец раздумьям, где бы приткнуться на шесть отпускных дней, и полная уверенность, что имя твое будет числиться в длинном списке героев.

В штабе эскадры его заставили четверть часа прождать в канцелярии, затем дежурный офицер провел его в кабинет. Штурман отдал честь и снял пилотку. Командир эскадры сидел за полированным столом, положив руки на бювар между двумя бомбовыми стабилизаторами, которые служили ему пепельницами. Его суровое лицо с тяжелой челюстью и черными глазами под высоким, уже облысевшим лбом, где залегли глубокие складки, казалось еще совсем молодым. В комнате было жарко натоплено; в приоткрытых дверцах двух несгораемых шкафов виднелись папки с делами. Командир эскадры не подал штурману руки.

– Как вы себя чувствуете?
– спросил он. Штурман немного успокоился.

– Устал, господин майор.

– Вы все еще не оправились после катастрофы?

– Пожалуй.

– Не говорите мне: "Пожалуй", - сказал командир эскадры.
– Вы должны знать точно.

– Я еще не пришел в себя, не могу примириться с гибелью экипажа.

– Ничего не попишешь. Мне приходится мириться с гибелью многих экипажей.

– Это разные вещи. Я единственный, кто остался в живых.

– Именно поэтому, пока я не подыщу вам новый экипаж, вы будете заменять штурманов, выбывших из строя.

– Прекрасно, господин майор.

– Вы говорите: "Прекрасно", но вчера вечером вы отказались от полета.

– Я не отказался, - ответил штурман.
– Я не мог. Это не одно и то же. Я был не в состоянии подготовиться к вылету.

– У вас был врач. Он просит для вас отпуск на неделю. Я бы дал вам отпуск, если б вы полетели, но вы этого не сделали; а экипаж, с которым вы должны были лететь, не вернулся.

– Я здесь ни при чем, господин майор.

– Неправда. Я уверен, если бы вы были с ними, они вернулись бы.

– Капитан Ромер все равно долго не продержался бы, участвуя в ночных бомбардировках.

– Какие у вас основания это утверждать?
– сухо спросил командир эскадры, откидываясь в кресле.

– Это общее мнение летчиков, господин майор.

– А знаете ли вы общее мнение на ваш счет?

Штурман молчал.

– Считают, что вы несете моральную ответственность за гибель экипажа Ромера.

– Не понимаю, в чем она состоит.

– Вчера вечером капитан Ромер узнал, что вы не хотите с ним лететь. Вы этого ему не сказали, но отговорка болезнью его не обманула. Днем вы казались достаточно здоровым, чтобы лететь: вас видели в столовой на завтраке. Свободным был только один штурман - молодой офицер, участвовавший всего в двух операциях; его пилот вывихнул лодыжку. Я предложил Ромеру вычеркнуть его экипаж из списка назначенных к вылету. Он отказался и потребовал молодого штурмана.

– А почему штурман капитана Ромера не мог лететь?

– Капитан Ромер отказался от него, и флагманский штурман отстранил его от операций изза серьезных ошибок, обнаруженных в его летных рапортах.

– Но я, господин майор, с вашего позволения, могу предположить, что, полети я с капитаном Ромером, я был бы теперь там же, где он.

– Да, здесь.

– Нет, - ответил штурман и выдержал паузу.
– В Руре или в море; от нас и следа не осталось бы.

– Ладно, Рипо, - сказал командир эскадры и встал.
– Считайте себя под арестом.