Штурман

Руа Жюль

Около пяти часов заревели громкоговорители. Вызывали экипажи, а через некоторое время постучали и к нему.

– Что это?

Рассыльный протянул ему листок бумаги: "Сегодня ночью лейтенанту Рипо приказывается принять участие в боевой операции в составе экипажа капитана Ромера". На приказе стояла печать штаба эскадры.

– Отнесите это тому, кто вас прислал, - сказал штурман.
– Я болен.

– Нужно расписаться, господин лейтенант. Он написал на полях: "Я болен" - и расписался. Рассыльный ушел. Ромер считался плохим пилотом. .Он уже несколько раз попадал в ситуации, которые могли кончиться катастрофой, так что каждое его возвращение было настоящим чудом. Чтобы благополучно вернуться, недостаточно было просто полагаться на свою

удачу: необходимо еще большое мастерство и летный навык, почти ставший инстинктом. В тех, например, случаях, когда бомбы не могли накрыть цель или сбросить их не позволяла какаянибудь неполадка в механизме, инструкция запрещала разворачиваться непосредственно над объектом, как это можно было бы сделать гденибудь над полями в Англии. Так как траектории самолетов пересекались, то прежде всего нужно было избежать столкновения, суметь различить темные громадины, проплывающие над пожарищем. нужно было ускользнуть от слетавшихся на добычу истребителей и потом опять нырнуть в клокочущий и ревущий поток снарядов, чтобы под огнем сотен зениток снова точно зайти на цель и сбросить бомбы. Один этот маневр, во время которого летчики сыпали чудовищными проклятиями, был сущим кошмаром и требовал от всего экипажа, и в первую очередь от пилота, огромной выдержки и четкости. Но лицо пилота Ромера, казалось, было отмечено печатью обреченности. По натуре он был молчалив, и летчики его экипажа говорили, что он не обращает внимания на предупреждения стрелков, сообщающих об опасной близости какогонибудь самолета. Словно ничего не слышит.

– Ромер...
– проворчал штурман.
– Почему бы просто не написать: "Сегодня ночью лейтенанту Рипо приказывается свернуть себе шею"?

Была уже ночь, когда в комнату переваливаясь вошел толстяк - врач авиабазы.

– Ну, - сказал он своим обычным добродушным тоном, - что у нас не клеится? Штурман сел на койке.

– Все, - сказал он.
– Я на ногах не держусь.

– Почему ты не пришел ко мне?

– Не мог решиться. Сразу вдруг навалилось.

– Ты знаешь порядок. Должен был меня предупредить.

– Я надеялся, что пройдет, - устало проговорил штурман.
– Я не ожидал, что сегодня мне предложат лететь.

– С Ромером?
– В глазах у врача блеснула хитрая искорка.

– Все равно с кем. Я не могу.

– Приляг.

Врач любил летчиков. Он распил с ними не одну кружку пива, и в его медпункте их всегда ожидал хороший прием. Многих лечили здесь от гриппа, бронхита, гайморита, а также от коекаких болезней, которыми заражали их девушки из соседнего городка. Как только ктонибудь из летчиков заболевал, командир экипажа заставлял его пойти на медпункт, потому что на большой высоте воспаление носовой полости или гортани могло привести к серьезным неприятностям. Вообщето летчики отличались завидным здоровьем, и если уж с ними чтото случалось, то большей частью они нуждались скорее в отходной священника, чем в помощи врача.

– У тебя ничего нет, - объявил врач, тщательно осмотрев и прослушав штурмана.
– Сто лет проживешь. Если ты и болен, то все дело в этом, - добавил он, коснувшись головы штурмана.
– Ты переживаешь.

– Может быть, - ответил штурман.

– Напрасно. Твои переживания ничего не изменят. Я попрошу, чтобы тебе дали отпуск.

– А потом?

– Что "потом"? Развлечешься, где захочется.

– Хотел бы услышать, где именно.

– У тебя что, нигде нет подружки?

– Нет, - сухо ответил штурман.

– Тогда сходишь в кино.

– А потом?

– Вернешься, и все наладится.

– Ты так думаешь?

– Конечно. У тебя сейчас нервная депрессия изза этой катастрофы: тебе должны были дать отпуск.

Взявшись за дверную ручку, врач обернулся, и его широкое, как луна, доброе лицо расплылось в улыбке.

– Через неделю будешь в форме. Отдохни. Я скажу, чтобы тебе приносили сюда еду.

В наступившей ночи нарождался глухой гул - казалось, гудит сама земля; гул нарастал, становился мощным рокотом, в нем возникали ревущие органные ноты - это

во мраке взлетали самолеты. Штурман встал, натянул домашнюю куртку и вышел, В небе, словно на цирковой арене, плясали белые, красные и зеленые звездочки бортовых огней. Они растянулись далеко над полями; ждали, пока подстроятся все тяжелые четырехмоторные самолеты, чтобы взять затем курс к побережью. Машины медленно строились в боевом порядке, и с ураганным грохотом, сотрясавшим землю, эти новые созвездия устремлялись к югу.

Так было каждую ночь, и время от времени штурман занимал свое место уголок в одном из самолетов эскадры - и, склонившись над картами в своем закутке, ставил первую точку, вычисляя скорость и силу ветра. Но на этот раз он отказался от полета. Он не хотел, как продажная девка, кочевать из экипажа в экипаж и летать с пилотами, которых не знает, а то и просто с болванами. Не могло быть и речи, что он полетит с Ромером. Штурман летал в хорошем экипаже, но это не помешало случиться катастрофе. Нет, он не станет испытывать судьбу и не согласится, как дурак, вместе с Ромером ставить свою жизнь на карту, даже если это необходимо, чтобы увеличить на единицу число самолетов, участвующих в операции. Самолетом больше или меньше, это ничего не меняет.

Не успел он вернуться к себе, как в комнату ввалился Адмирал. Его маленькие глазки сверкали; он то и дело потирал рукой чудовищный шрам, рассекавший его лоб, словно след от сабельного удара в какойто прошлой войне. Адмирал бросился к нему и, по своему обыкновению, принялся его тискать, с грубоватой нежностью.

– Ты болен?
– спросил Адмирал и фыркнул.
– Я видел врача. Тебе, такому здоровяку, нужен отдых? Посмотри на меня: двадцать три вылета в восточные зоны и на оккупированные территории, и как огурчик. Еще восемьдесять вылетов - и баста. Могу рассчитывать на вечную признательность объединенных наций. Вместе поедем домой, и тогда уж я покажу тебе девочек.

– Ладно, кончай, - сказал штурман.
– Ты не на увольнительной?

– Не моя очередь. Но можешь быть уверен, - не унимался Адмирал, - я свое не пропущу. Я не из тех, кто рвется к смерти во что бы то ни стало да побыстрей. Мне спешить некуда. Надо и молодым поточить зубки.

– Кто полетел с Ромером?

– Ага, вот оно что!
– воскликнул Адмирал.
– Не знаю, какойто новый штурман - только что кончил училище и не расстается с ластиком на шнурке. Ну что ж, посмотрим. А ты отказался?

– С Ромером я не полечу. Хватит с меня одного раза.

– Бедняга Ромер, - глухо произнес Адмирал, словно читая отходную. Можешь поверить, всем станет легче, когда он отправится ad patres1. Ты прав. Но не говори об этом.

– Нет, буду говорить, потому что сказать это нужно. Пусть командир базы сам летит штурманом с Ромером, если ему нравится. Только не я. Куда это они?
– спросил он, кивнув на окно.

– На Рур. Какойто нефтеперегонный завод, что ли.

– И потвоему, я должен был лететь с Ромером, чтобы научить его держать курс среди этого фейерверка? Все вы убийцы!
– закричал штурман. Все вы знаете, что Ромер - плохой нилот и что он сдал экзамены в авиашколе только благодаря счастливой случайности. Но когда имеешь дело с зенитками, на удачу рассчитывать нечего. Пускай меня собьют, если такая у меня судьба, но я хочу быть с людьми, которые будут защищаться до последнего. А не с болваном, делающим из себя мишень. Мне тоже приходилось оставаться одному, когда зенитный огонь хлестал по брюху. По своей охоте я бы в это больше не ввязался, а с Ромером, сам знаешь, дело гиблое.

– Знаю, - сказал Адмирал.
– Не кипятись. Сейчасто ты не с Ромером. А в своей постели. Лучше обмозгуй, что ты сейчас делал бы, не будь ты болен.

– Не будь я болен...
– повторил штурман.
– Врач хочет попросить для меня отпуск.

– Знаю.

– А зачем? Что я буду с ним делать?

– Это время не будешь никого заменять.

– Да, правда.

– 'А когда возвратишься, тебе, может быть, найдут новый экипаж или подпишут перемирие.

– Ну да, - сказал штурман, - я забыл эту старую шутку.