Шторм

Алябьева Ангелина

– Как вы себя чувствуете, мсье Дюмон? Ничего не беспокоит? – повторил заученную за долгие годы речь врач.

– Гораздо лучше, – двусмысленно ответил Рауль, поглядывая на краснеющую и растерянную девушку, уже пересевшую на стул. – Когда меня выписывают?

– Секундочку. – Старичок взял только что положенную папку, открыл ее и внимательно прочёл содержимое. – Через два дня. Мы выпишем вас четырнадцатого августа и…

– Какое сегодня число? – перебил его Рауль, вмиг перестав улыбаться. Его позитивный настрой и веселье стремительно исчезли. Двенадцатое. Август. Десять лет назад. День,

когда должна была состояться их с Самантой свадьба. Роковая дата, изменившая ход событий, погрузившая его жизнь во мрак. Как он мог забыть?.. Вот почему с самого утра его сердце колотилось как сумасшедшее!

– Мне нужен виски, – решительно заявил Рауль, порываясь встать, однако Мария, быстро вскочив и упершись ладонями в его грудь, вернула мужчину на место. – Отойди от меня, черт побери! Я хочу выпить! Мне необходимо выпить!

– Рауль, о чем ты просишь? – ахнула Мария, не давая ему сдвинуться с места. Неужели проснувшийся зверь вновь требовал добычи? – Спиртное вредно для тебя и твоего организма!

– Мсье Дюмон, вам категорически нельзя употреблять алкоголь! – присоединился доктор, сделав шаг вперед, но жужжание в кармане вынудило его опустить голову, извиниться и выйти, чтобы ответить на звонок.

– Мария, не вставай у меня на дороге, иначе я не отвечаю за последствия, – взревел Рауль, отталкивая ее и свешивая ноги на пол.

Резкая боль пронзила его живот и разнеслась волнами по всему телу. Последнее, что запомнил Рауль, прежде чем потерять сознание, – это испуганный крик Марии. Темнота накрыла его, ослепляя рассудок и блокируя движения. Но даже сквозь непроглядный мрак он мог видеть вдали расплывчатый силуэт до боли знакомой женщины.

Сэмми... Единственное, что сорвалось с онемевших губ. Единственная мысль перед тем, как окончательно отключиться от реальности.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Есть ли шанс?

Когда Рауль разлепил отяжелевшие веки, в палате горел тусклый свет ночника, освещающий сидящую на свободной стороне его койки девушку. Темная ночь опустилась на город, унося траурный для него день. День, когда вместо свадьбы он заливал горе разлуки с любимой женщиной спиртным. День, когда вместо веселой музыки стихла мелодия его сердца. День, когда стало известно, что исчез их фамильный бриллиант – последняя память о матери.

Если бы Рауль не вспомнил, что второпях оставил бриллиант у Саманты, то никогда бы не поверил... Он бы непременно подарил ей эту драгоценность, да и все другие богатства мира, но зачем было красть и убегать в Италию? Факт оставался фактом. Адриан не предпринимал никаких мер, считая, что кража камня будет хорошим уроком и напоминанием для Рауля, который так легко позволил обвести себя вокруг пальца. И он действительно мучился... Мучился от угрызений совести, от вновь возникшего одиночества, от разрастающейся боли внутри. Мучился, как грешник, проходящий все девять кругов ада.

– Как ты себя чувствуешь, Рауль? – Тихий шепот Марии заставил его повернуть голову в её сторону. Девушка включила яркий свет, озаривший всю палату, и он зажмурился. – Ох, прости... Я могу сейчас потушить его!

– Оставь, Мария, – остановил ее

Рауль, и она, замешкавшись на долю секунды, снова вернулась на место, старательно игнорируя ближайший стул. Она осторожно присела на край кровати, внимательно оглядывая его заросший щетиной подбородок, темные круги под глазами и отпечаток усталости на лице.

– Утром ты выглядел лучше, – заметила девушка, тяжело вздохнув. – Рауль, у тебя почти раскрылись швы, и если бы не подоспевшая помощь, то пришлось бы повторно делать операцию.

– Ты провела весь день со мной? – поинтересовался Рауль, подавляя желание заправить упавшую ей прядь светлых волос за ухо. – Почему тебя заботит, что со мной?

– Разве я не говорила, что ты стал мне дорог? – слегка покраснев, пробормотала Мария. – Ты спасменя, рискуя своей жизнью и…

– Только, потому что я спас тебя, да? – горько усмехнулся Рауль. – Я не рыцарь и не собираюсь им быть, Мария Канарис. Я всего лишь обычный мужчина, который не мог спокойно оставаться в стороне, когда нападают на беззащитную девушку.

Было в этой женщине нечто, что притягивало его, казалось до дрожи знакомым и родным, тем не менее, Рауль не мог понять, чем же его так околдовала Мария Канарис. Он чувствовал себя рыбаком, идущим на песнь сирен, и не догадывался, почему в ее карих добрых глазах он искал понимание. Самое удивительное, что он действительно находил в них то, в чем нуждался.

Нет, она вовсе не похожа на Саманту Джеймс. Открытая, не слишком многословная и честная, немного смешная и позитивная. А его бывшая невеста? Мгновенно окрасив его жизнь в радужные краски, она столь же стремительно наполнила ее мраком, когда оставила его. Рауль неосознанно превратился в заблудшего странника, ищущего умиротворение и покой в бутылке виски, а временный ночлег – в объятиях женщин, чьи имена даже не утруждался запоминать.

– Знаешь, почему из всех алкогольных напитков я отдаю предпочтение виски? – вдруг переменил тему Рауль, и Мария слабо пожала плечами.

– Оно вам нравится больше всего? – предположила она.

– Нет, напротив, я его ненавижу. Потому что оно напоминает мне её глаза. Глаза цвета виски, – начал Рауль, и воображение тут же нарисовало ему образ смеющейся Саманты. Может, только такой он ее и помнил? Искренне улыбающейся, ласковой и невинной, а не стервозной и хладнокровной женщиной, какой сейчас она была.

Мария молчала, не решаясь что-либо сказать. Она чувствовала, что не зря ослушалась докторов, который уговаривали ее поехать домой, уверяя в том, что Рауль проспит до утра. Оставь она его в таком подавленном состоянии, что бы он вытворил?

– Можно ли любить настолько сильно, что в итоге теряешь самого себя в этом человеке? Понимаешь, Мария, я любил её, черт побери, так любил, что и сам не понял, когда перестал быть собой. Десять лет прошло, а я по-прежнему не могу найти себя.

– Если ты так сильно любил ее, почему отпустил? – вырвалось у Марии, и она тут же виновато взглянула на него. Однако мужчина, поглощенный раздумьями, не обратил на ее смущение никакого внимания. Сейчас он ощущал нестерпимую потребность излить Марии Канарис всю свою боль и то, что угнетало и медленно убивало его многие годы. Только ей и никому другому.