Шторм
Шрифт:
Когда он снял трубку, мне показалось, что я чувствую слабый запах алкоголя.
— Алло, привет, дружище. Все еще с трубобетонном возишься? Ты ведь в курсе, что я знаю этого Калли, его жена в родстве с моей мамой. Он совсем дурак безмозглый, согласен? Статья, говоришь?! Слушай, я тут простудился и собираюсь завтра взять выходной, а сейчас думал выпить стаканчик тодди, заходи, а? Минут через двадцать?! Пока!
Никакого тодди у Солмунда не было, просто бутылка виски. И два красивых стакана. Мы неплохо посидели. Я рассказывал ему всякие истории о Карламагнусе, одно его имя приводило Солмунда в радостное настроение.
Потом он надел очки и принялся читать статью. Читал долго. Внимательно, не меняя выражения лица. Я уже стал раскаиваться. Наконец он снял очки, отложил листки и сказал:
— Послушай, Шторм, ты долго возился с
— Что-о-о?..
— Твоя статья — шедевр. И ясно как день, что ты зря тратишь время на этого Карламагнуса.
— Но ведь мне нужно на что-то жить…
— Верно, но в газетах полно невыносимых дебилов, а ты не можешь за две кроны в час дышать таким дерьмом! Подвинь мне телефон, сейчас услышишь, что бывает, когда нужный человек звонит в нужное место. — Набирает номер, гудок. — Халлвейг! Солмунд Аксельссон на проводе! Он там?.. Да, Эйки, дорогой! Мое почтение. Я тебя не разбудил, дружище? Слушай, Эйки, у меня тут молодой человек, хороший знакомый, мальчик попробовал всего понемногу, рекомендую тебе взять его в газету… Да, уверяю, со временем он войдет в журналистскую элиту. Станет одним из истинно великих! Послушай, он прозябает на какой-то неквалифицированной работе, очень одаренный мальчик, передать ему, что он может ее бросить? Что ты за него возьмешься? Да, буду очень обязан! В четверг, в десять утра! Жду с нетерпением! Спокойной ночи, дружище! Пока!
Я не знал, что и делать. Предложение звучало так заманчиво, а похвала придала мне уверенности в себе. Мы пили всю ночь. Но я еще не ушел с работы и пошел бы туда утром, если бы Солмунд не решил завершить этот королевский пир, пригласив меня на завтрак в ресторан отеля «Лофтлейдир», после чего мы отправились в винный магазин, а оттуда с двумя бутылками ко мне в подвал, бабушка ушла по делам. Перемещение из холостяцкой квартиры Солмунда ко мне было все равно что попасть из дорогого мебельного салона на благотворительную распродажу Армии спасения, но Солмунд был в восторге. Вечером мы пошли в какой-то бар, я достал блокнот и ручку и изображал журналиста, задавая разным идиотам острые вопросы, а проснулся на следующее утро дома со свинцовой головой, надел робу и отправился на работу.
Два мальчика пытались высказать мне за то, что я накануне прогулял. Их звали Роберт и Альберт, они были родственниками и друг другу, и Карламагнусу; своего рода семейный бизнес, один я был приемышем, посторонним. Роберт мне нравился. Он был совершенно сумасшедший, в некотором роде даже идиот; трижды заваливал экзамен на права, последний раз — после сотни уроков. Выглядел он как цилиндр, без талии, и это действовало мне на нервы, поскольку штаны на нем вечно висели, наполовину обнажив ягодицы, и так он ходил почти целый день. Роберт постоянно организовывал музыкальные группы. Они отчаянно репетировали в прачечной его матери. Одна из этих групп, «Горные братья», считай что стояла на пороге мировой известности. «Мы созрели, чтобы записать диск», — доверительно сказал он мне однажды. Им, как всегда, не хватало, только инструментов, но как-то утром он заявился весь красный от гордости и сообщил, они обзавелись тремя микрофонами. «Три микрофона», — повторил он в тот день раз пятнадцать, и от этого жить становилось светлее. Его родственник Альберт был вполне нормальным человеком, но вечно мрачный — его постоянно настолько возмущала какая-нибудь ерунда, что он просто слов не находил, чтобы выразить свое негодование. В основном его раздражал Роберт. Альберт считал, что он лжет. Всем и во всем. Разговаривал Альберт тихо и только один на один. Отводил человека в сторонку и тихо бормотал, рыская вокруг себя взглядом. Никогда не смотрел в глаза собеседнику. Он предупреждал меня, что нельзя верить Роберту. «Горные братья» никогда не добьются мирового признания. У Роберта нет клавиш. Он даже не знает, что это такое. «Что они будут делать с тремя микрофонами? Роберт — жалкий врун. Лучше его избегать». Если во время этих нотаций я что-то отвечал, вставлял слово — не важно, соглашался я или возражал, — он тут же резко замолкал и уходил, не обернувшись: «И ты, Брут!»
В то утро мы с Карламагнусом вместе работали на бетономешалке. Работа грязная, но все-таки вполне терпимая, если
С такой же точностью, с какой космонавты взлетают в небо, в 12.00 мы шли на перерыв.
Работали мы в гараже, потолок там был высокий, раза в два выше, чем в обычной квартире. Чтобы использовать пространство по максимуму, к одной из стен примостили дощатый настил. Приделали лестницу. Хотели поставить там столы, стулья, оборудовать столовую. Но денег на мебель так и не нашли, и столовая превратилась в кладовку, где стояли ящики со всяким хламом, так что нам все равно было на чем сидеть во время обеда.
Перерывы на обед и кофе не отличались разнообразием. Сначала мы ели и пили, потом начинались дискуссии. Вернее, монологи: говорил один Карламагнус. Он, как и многие мои знакомые, был зациклен на коммунистах; он боялся их как чумы; даже ненавидел, хотя по природе был беззлобным и бесхарактерным человеком. Коммунистов он видел повсюду, тут вредителей, там кремлевских крестьян. Невозможно было спокойно спать. Карламагнус явно чувствовал себя мессией; возможно, и свои обязанности, как руководителя и работодателя, он видел в том, чтобы нас предостеречь. Два других парня, Альберт и Роберт, никогда ничего не говорили. И хотя я был уже почти законченным коммунистом, я быстро выучил, что лучше всего молчать, стоило только что-нибудь сказать, как он взвинчивался еще больше. Слюной начинал брызгать. Однако даже в бешенстве он следил за временем; за секунду до окончания перерыва прекращал свой монолог на полуслове, вскакивал и говорил: «Ну что, ребятки, хорошо бы обсудить это дело подробнее, да времени нет».
День шел как обычно. Только я не взял с собой еды, да есть и не хотелось, удовольствовался стаканом воды. А вот остальные стряхнули цементную пыль с термосов и коробочек с едой и принялись за обед. Поев, Карламагнус привел себя в порядок, закурил трубку и начал проповедь дня. На этот раз о налогах. Коммунисты только и думают о том, как бы повысить налоги. Повышение налогов рассматривают как один из способов всеобщего обеднения. Я стал возражать, день, видимо, был такой. Все ему выложил. Что налоги — это хорошо. Чувак сначала разгорячился, но, увидев, что я на это не реагирую, стал мягким и податливым. Сказал, что я еще молод и неопытен. Но плохо, что я не замечаю фальши коммунистов. Одно дело — все эти их красивые слова, другое — реальные поступки. И захотел рассказать мне одну историю из собственного опыта общения с этими людьми. Однажды в обществе каменщиков объединились несколько демократов и выступили на выборах против правления коммунистов. И так случилось, что на этих выборах коммунисты власть потеряли. В новое правление вошел сам Карламагнус, а его сосед и друг стал председателем. И какова была реакция коммунистов? Разве они смогли пережить поражение на справедливых выборах? Конечно нет, они перешли к испытанным марксистским средствам. Начали клеветать на председателя, и это зашло так далеко, что даже дети подвергались нападкам в школе. «А меня самого, — сказал Карламагнус дрожащими губами, многозначительно глядя мне при этом в глаза, — меня избили, прямо на глазах у жены, во время ежегодного праздника каменщиков».
У меня все еще шумело в голове после ночной пьянки, в ушах стучала бетономешалка, и я не сразу понял, что он говорит. Отхлебнул воды из стакана, чтобы уйти от его взгляда. Но потом вдруг представил себе все это в красках. Мне сразу же стало смешно, и вода брызнула изо рта. Я понимал, что получилось невежливо, но картина настолько отчетливо встала перед глазами: празднично одетые каменщики лупят Карламагнуса, а рядом стоит его жена. Смеяться в таких случаях, конечно, не по-дружески. Роберт и Альберт смотрели на меня, широко распахнув глаза, похоже, оба они были вне себя. Но как я ни пытался, обуздать смех мне не удавалось. И до конца рабочего дня я то и дело закатывался у бетономешалки. А Карламагнус не сказал ни слова. Просто расстроился. Даже не пришел кофе пить. И, возвращаясь с работы домой, я понял, что впредь моей ноги там не будет.