Шторм

Карасон Эйнар

* * *

Однако я и представить себе не мог, какой грустный фарс разыграют мать и сын — мама и Симон. На следующей неделе они оба звонили мне раза два или три, оба были в сильном возбуждении, доказывали, как они сблизились — мама была горда тем, что у нее есть нежный сын, Симон гордился заботливой матерью, а потом я узнал, что она выплатила какой-то мучивший его долг; вероятно, взяла ради этого ссуду, заложив квартиру, и меня это очень огорчило, — при мысли об этом возникало такое ощущение, будто кто-то мешает чайной ложкой у меня в голове, но я ничего не мог поделать, из-за всего этого мне стало очень плохо, и опять появились симптомы удушья, как тогда, в Миннеоте… Мне казалось, что это унижает маму и, возможно, меня самого, ее единственного наследника, однако меньше всего я понимал, почему она позволяла ему так себя обманывать; идиоткой-то

она не была, в денежных делах обычно проявляла благоразумие — только таким хроническим алкоголикам, как Халли, удавалось многократно ее использовать. А однажды ночью позвонил Симон и, как бы извиняясь, начал рассказывать о том, что «мама» (чья, его?) приняла слишком много транквилизаторов; а он, как ответственный сын, хотел, чтобы она перестала принимать все эти препараты, и она послушалась, стала следовать его советам по поводу доз; в другой раз он позвонил под утро, перепуганный и возбужденный, сказал, что она совсем обезумела, как будто в этом была и моя вина; в разговоре, конечно, выяснилось, что она просто не хотела, чтобы он ее обманул, забрала у него машину в счет долгов; «я думал, это скорее для проформы», — жаловался Симон, но оказалось не так; накануне ночью она как раз заметила, что Симон крутится у «своей» машины, и позвонила в полицию, заявив об угоне, за Симоном устроили погоню, потом ни много ни мало схватили и промариновали всю ночь в кутузке.

И это самые близкие люди, которые в случае неприятностей должны быть человеку поддержкой и опорой…

СТЕФАНИЯ

У меня сразу возникло подозрение, что эта издательская возня не доставит Шторму удовольствия. Он ведь никогда не собирался становиться писателем. Конечно, это всего лишь мое мнение, я не могу поручиться на все сто процентов, да и идея поехать в Исландию, повидаться со своими, показалась мне настолько замечательной, что я не стала уговаривать его отказаться. Но, как это часто бывает, радость встречи с родными надолго сменяется напряжением, мои родители, например, никак не хотят увидеть Эйвинда в правильном свете. Они всегда отыскивают какие-то минусы. Вот и сейчас портят нервы из-за денег, которые мы задолжали строительному магазину. Ну да, мы должны были много заплатить, но потом ведь у нас ситуация с деньгами изменилась, и Эйвинд поступил совершенно правильно, сняв намного больше, чем когда-либо прежде.

Однако меня больше беспокоило не это, я волновалась за Эйвинда. Ведь если он слаб или нездоров, это может ударить по мне и детям. Эйвинд никогда не был таким, как в последнее время. Его втянули в дело, с которым он явно не справлялся. И это, конечно, было ужасно, ему всегда было важно управлять делами и всем остальным. Иначе он терял силы. И вся эта богемная жизнь, всевозможные приемы и вечеринки. Все это, конечно, заканчивалось ужасным пьянством. А потом еще театр, и его сводный брат без конца звонит, у мамы опять обострение, и она, и этот брат распекают Эйвинда, что он такой чванливый, заносчивый и надменный. Еще он снова начал общаться со своей старой компанией, они сдружились еще крепче, чем раньше, он считал, что они его недооценивали и, в частности, поэтому в свое время захотел уехать в Данию; я сначала была против — но уже давно поняла, что это было очень верное решение; нам так хорошо жилось в Воллсмосе. А еще это издательство с Эйвиндом так некрасиво обошлось. Наобещали ему того-сего, но ничего не выполнили, я же вижу, как все это действует ему на нервы, он не спит по ночам, а когда спит, ворочается и кричит, и пьет каждый день, либо кто-то вытащит его из дому, либо он пьет, просто чтобы успокоить нервную систему, и теперь он в вечном страхе, ужасно угрюмый, глаза красные, иногда из него днями нельзя ни слова вытянуть, мне так хотелось с кем-нибудь об этом поговорить…

СИГУРБЬЁРН ЭЙНАРССОН

Раздался какой-то дикий крик, потом шум и грохот, и первая мысль была сбежать через окно, но от этого пришлось отказаться, все-таки третий этаж, потом я услышал голос Эйвинда, признаться, не сразу осознал, что происходит, однако понял, что все это каким-то образом касается меня, и поэтому я должен бежать туда. К моему появлению Шторм, как известно, уже успел перебить битой компьютеры и порушить все в приемной, лицо его побагровело, он был вне себя, ударил битой Йона Самсонарсона по ноге или колену, и тот лежал на полу, сам же он вцепился в исполнительного директора Гудстейна и кричал, что не уйдет, пока не переломает им обоим коленные чашечки. Увидев меня, он сначала совсем озверел, стал поливать

грязью и наверняка набросился бы со своей клюшкой, но я расположился так, что Йон и Гудстейн в случае чего смогли бы его схватить. И мне удалось его отговорить. Я разъяснил, что он может довести себя до тюрьмы, сделать несчастными Стефанию и детей. Но особенно внимательно он начал слушать тогда, когда я заговорил о том, что нам с ним лучше вернуться в Данию. В Оденсе. Сначала Шторм подумал, что я это так, успокаиваю, но я был вполне серьезен. У меня же там маленький сын. Я недавно разговаривал с ним и с Уллой и по ее голосу понял, что она совсем не против, чтобы я приехал, мы попробуем начать сначала. Или продолжим с того места, где расстались, — у нас в целом неплохо получалось, просто в то время мы были не готовы, теперь же не будем изводить друг друга какими-то мелочами, например, если я иногда по выходным пропущу со Штормом пару бутылок пива. Я сказал, что хочу уйти из издательства, поскольку грядут сокращения и меня наверняка уволят, а на Фюне для компьютерщиков достаточно работы. И Эйвинд понял, что я действительно собираюсь сделать то, о чем говорю, мы ведь друг друга знаем. Йон и Гудстейн пообещали не жаловаться в полицию, не поднимать шума, ведь у Йона всего лишь ушиб, а компьютеры — всегда можно купить новые. Вот только баба в приемной, которая грозила полицией, пожалуй, с этим будет посложнее, но она была настолько напугана и просто впала в истерику, так что позвонить в полицию у нее не получилось. Она успокоилась, и ее отпустили домой. Мы с Эйвиндом тоже ушли, к нему, чуть не плача, но в то же время едва сдерживая смех, потому что ситуация складывалась несколько странная. Эйвинд остановился у мусорного бака, открыл его и выбросил биту, потом закрыл его, посмотрел на меня, и мы расхохотались. И пошли дальше, и тогда до меня наконец дошло, что он вдрызг пьян и едва держится на ногах. Мы пришли к нему домой. Выпили пива. Рассказали Стефании, что хотим вернуться в Оденсе. Она обрадовалась. И ребята тоже. А Эйвинд рано заснул. Прямо на софе в гостиной. И я тоже лег у них, там была гостевая комната, но в остальном полный беспорядок, потому что они планировали поднять крышу и построить чердак, но не получили разрешения, муниципалитет против и какой-то сосед тоже, и что теперь было делать — закончить запретили, денег на то, чтобы вернуть все в первоначальный вид, нет. Я почувствовал, что они будут безумно рады отсюда вырваться. Стефания рассказала еще и о постоянных угрозах пустить их имущество с молотка. Но теперь они могут делать все, что заблагорассудится. Она ведь вроде как душевнобольная, а значит, не может быть банкротом. А у нее, оказывается, есть чувство юмора, у этой Стефании! И как же приятно вернуться в комнату Бьёсси.

ШТОРМ

Если бы мне сказали об этом раньше, не поверил бы, но сегодня я действительно рад встретить в центре всех этих турок. Как же их стало много! Весь квартал теперь скорее мусульманский; это чувствуется уже в трамвае, идущем в центр, — среди пассажиров почти нет датчан, только закутанные в платки женщины с детьми и мужьями, которым нет никакого дела до жен и детей. В центре закрыли один продуктовый магазин, а на его месте появился колониальный рынок, где торгуют бобами и капустой. Может, и церковь в мечеть переделают? Некоторые мужчины все время с утра до вечера проводят на скамейках, перебирая четки, или же, сидя на корточках, поочередно бросают кости. А женщины в ярких платьях или широких плащах, в платках и шалях носятся с многочисленными детьми. Но мужья не обращают на них никакого внимания, думаю, им и так хорошо. Может, я и сам таким стану… Как приятно вернуться к датской еде. И к датскому пиву. И к датским ценам. Вероятно, мне не подходит полярный климат: дома чувствуешь, что наступает осень, сразу сильный ветер и скука; а здесь в ближайшие шесть — восемь недель еще вполне может быть градусов шестнадцать — двадцать тепла, да и на балконе навес. И солнце.

Мы снова оказались в большой квартире, с комнатой Бьёсси. Может, он и не будет ей пользоваться; но он тоже живет здесь, через четыре дома от нас.

Стефании уже снова разрешено работать в Дании, после той истории со страховкой. И у нее много предложений; хотя вскоре здесь будет такая безработица, что никому не придется драться, чтобы заполучить ее на работу.

Когда дети вернулись в школу, их с радостью приняли в старую компанию.

А я поговорил с социальным консультантом Сюзанной, и все будет в полном порядке…