Шибуми
Шрифт:
Хана объяснила баску, что девушка отдыхает после обеда, но Николая он может увидеть – тот работает в японском садике.
– Я вовсе не желаю его видеть. Хватит с меня трех дней, проведенных в его обществе! Он рассказал вам о моей пещере? Мне пришлось тащить через нее вашего друга чуть ли не на себе! Грустно говорить о таких вещах, но надо признаться – он стареет, Хана. Пришло для вас время серьезно задуматься о вашем будущем и, оглядевшись вокруг, подыскать себе нового покровителя, быть может, могучего баскского поэта, для которого не существует возраста.
Хана рассмеялась и сказала, что ванна для Ле Каго будет готова через полчаса.
– А после этого вы можете выбрать себе какой-нибудь костюм, чтобы переодеться к обеду. Мы ждем гостей.
– Ах, общество, публика! Отлично! Замечательно! Я пойду пока на кухню, выпью стаканчик. У вас еще работает та молоденькая португальская девушка?
– Их даже несколько.
– Ну что ж, я отберу себе образчики на пробу. И подождите, пока я переоденусь, – вы увидите нечто потрясающее! Пару месяцев назад я купил себе фантастический, невероятно изысканный костюм, но у меня до сих пор не было случая в нем показаться. Один лишь взгляд на меня в моем новом костюме – и вы растаете, клянусь яйцами…
Хана искоса укоризненно взглянула на баска, и он
– …клянусь экстазом Святой Терезы. Ладно, я иду на кухню.
И Ле Каго двинулся через дом, хлопая дверьми и громко требуя вина.
Хана улыбнулась ему вслед. С первой же их встречи Ле Каго попал в плен ее обаяния, и его грубоватая манера выражать ей свою приязнь то и дело проявлялась в целом шквале цветистых комплиментов и в преувеличенно страстных ухаживаниях. Ей, в свою очередь, нравились его честность и простота, и она радовалась, что у Николая есть такой верный и такой веселый друг, как этот знаменитый баск. Он всегда представлялся ей легендарной фигурой, поэтом, который сам создал свой причудливый, романтический образ, а затем всю жизнь играет придуманную им для себя роль. Как-то раз она спросила у Николая, что произошло с этим человеком, что заставило его укрыться за маской бесшабашного опереточного весельчака и гуляки или героя плутовских романов? Хел не мог рассказать Хане об этом подробно; сделать это – значило бы предать доверие друга, потому что разговор их о прошлом шумного баска произошел случайно однажды ночью, когда тоска ненадолго овладела Ле Каго и он был очень пьян. Много лет тому назад чувствительный юный поэт, который впоследствии стал известен, как Ле Каго, занимался филологией и был прекрасным специалистом по баскской литературе. Ему предложили должность преподавателя университета в Бильбао. Он женился на очаровательной, изящной девушке из испанских басков, и у них родился ребенок. Однажды вечером он, сам не зная почему, присоединился к студенческой демонстрации, которая выступала против дискриминации басков. Жена его тоже была рядом с ним, хотя она вообще не интересовалась политикой. Федеральная полиция расстреляла демонстрацию. Жена его была убита. Ле Каго арестовали, и он три года провел в тюрьме. Когда ему, наконец, удалось бежать, он узнал, что, пока он был в тюрьме, его ребенок умер. Молодой поэт стал пить, он участвовал в бессмысленных, ужасных по своей жестокости антиправительственных акциях. Его снова арестовали. Когда он бежал из тюрьмы во второй раз, молодого поэта больше не существовало. Вместо него появился Ле Каго – сатирический тип, неподвластный ни бедам, ни времени, неистощимый на шутки весельчак, который стал народной легендой, благодаря своим патриотическим стихам, своему участию в баскском сепаратистском движении и своей щедро одаренной и необычайно разносторонней личности. Это принесло ему известность, а вместе с ней – и бесчисленные приглашения выступать с лекциями и чтением стихов по всему западному миру. Имя, которое он дал своему новому образу, было позаимствовано у Каго – Древнего отверженного рода неприкасаемых, которые исповедовали свой собственный вариант христианства, за что и навлекли на себя злобу и ненависть своих соседей. Каго, спасаясь от непрерывных гонений, в 1514 году пытались обратиться с прошением о защите к папе Льву X; просьба их формально была удовлетворена, но оскорбления и притеснения продолжались вплоть до конца девятнадцатого столетия, когда род их перестал существовать как нечто отдельное и самостоятельное. От всех членов этого рода требовалось носить на одежде отличительный знак Ле Каго в форме гусиной лапы. Им не разрешалось ходить босиком. Они не могли носить при себе оружия. Им нельзя было появляться в общественных местах, и, даже входя в церковь, они должны были пользоваться низенькой боковой дверцей, специально созданной для этой цели; эту дверцу еще и сейчас можно увидеть во многих деревенских церквушках. Они не имели права сидеть и слушать мессу рядом с другими прихожанами, и им нельзя было целовать крест. Они могли брать землю в аренду и выращивать на ней то, что они хотели, но не могли потом продавать продукты своего труда. Под страхом смертной казни им запрещено было вступать в брак или иметь любовную связь с членами других родов.
Роду Каго оставался единственный путь – стать ремесленниками. На протяжении многих столетий они были в этих землях единственными резчиками по дереву, столярами и плотниками. Позднее они работали также каменщиками и ткачами. Поскольку угодливая внешность Каго считалась забавной, они становились странствующими музыкантами и артистами, и большая часть того, что теперь называется баскским народным искусством и фольклором, была создана этими униженными, всеми презираемыми париями.
Хотя в течение долгого времени считалось, что Каго – это отдельная раса, проживавшая в Восточной Европе и под натиском полчищ вестготов вынужденная отступать все дальше на запад, пока она не осела на ненужной им и совершенно для них неподходящей земле Пиренеев, современные исследования свидетельствуют о том, что этим именем называли баскских прокаженных, проживающих в изолированных колониях и изгоняемых из общества, в первую очередь, из соображений профилактики. Задержки в росте уроженных Каго были, по-видимому, результатом их заболевания, а вынужденные внутрисемейные браки, приведя к различным деформациям фигуры и уродствам, придали их облику отталкивающие черты. Эта версия во многом объясняет многообразные запреты, которые были на них наложены с тем, чтобы отделить их от общества и ограничить свободу их перемещения.
По народному преданию, у всех Каго и их потомков не было мочек ушей. Еще и по сей день во многих баскских деревнях, там, где сохранились старинные традиции, девочкам пяти-шести лет прокалывают уши. Сами того не подозревая, матери следуют древнему обычаю показывать всем окружающим, что уши их дочерей имеют мочки и они могут носить сережки. В настоящее время род Каго больше не существует; то ли его представители постепенно вымерли, то ли слились с другими басками (хотя это последнее предположение довольно рискованно высказывать в баскских закусочных), и имя их окончательно исчезло из употребления, если не считать тех случаев, когда его используют как ругательство по отношению к какой-нибудь согбенной уродливой старухе.
Юный поэт, чья романтическая чувствительность волею горестных событий, ворвавшихся в его жизнь, была выжжена дотла, выбрал имя Ле Каго в качестве своего псевдонима, чтобы привлечь внимание людей к опасной, ситуации, сложившейся в современной баскской культуре, и показать, что она находится под угрозой такого же исчезновения, как исчезли всеми гонимые барды и менестрели прежних лет.
Незадолго до
Вздрогнув и закашлявшись, “вольво” заглох, и Пьер, остановив машину на центральной площади Тардэ, с трудом выбрался наружу. Изо всех сил пнув ногой помятую дверцу и отбив себе при этом палец, он отправился по делам, первым и самым главным из которых было пропустить стаканчик со старыми друзьями за встречу.
То, что Пьер награждает пинками машину каждый раз, когда садится или вылезает из нее, никому не казалось странным, так как обычай бить и пинать “вольво” был широко распространен во всей юго-западной Франции, а иногда с этим можно было столкнуться даже в Париже. Со временем неугомонные туристы разнесли его по всем столицам мира, так что тычки и удары по “вольво” постепенно превратились в своеобразный обряд, стали традицией, охватившей весь мир, и это радовало Николая Хела, поскольку именно он был зачинателем этого дела.
Несколько лет назад ему понадобилась машина для разных хозяйственных нужд и поездок по делам, и он, послушавшись совета одного из друзей, приобрел “вольво”, полагая, что дорогая и к тому же некрасивая машина, которая не имеет никаких удобств, не может развивать достаточно высокую скорость и потребляет громадное количество горючего, должна, по-видимому, обладать какими-то другими, не заметными с первого взгляда достоинствами. И его заверили, что эти скрытые от глаз достоинства заключаются в ее невероятной живучести и надежности в эксплуатации. Бороться со ржавчиной Николай начал на третий день после покупки, а небольшие ошибки в проекте, конструкции и оснащении машины (плохая была центровка колес, приводившая к изнашиванию шин после каждых пяти тысяч километров пробега, стеклоочистители, которые весьма изящно и грациозно уклонялись от какого-либо соприкосновения со стеклом, багажник, сконструированный с таким расчетом, что закрыть его можно было только двумя руками, так что каждая погрузка и выгрузка багажа превращалась в комическую пантомиму), заставляли его регулярно, примерно после каждых 150 километров пробега, посылать рекламации ее продавцу. Торговец считал, что все эти проблемы возникали по вине производителя, в то время как производитель уверял, что вся ответственность за неполадки лежит на торговце. После нескольких месяцев не слишком оживленной переписки Хел решил проглотить горькую пилюлю и приспособить автомобиль для таких тяжелых работ, как перевозка овец и доставка различного оборудования по ужасным горным дорогам, в надежде, что эта адская машина скоро развалится и у него появится повод купить новый автомобиль, более удобный в эксплуатации. К сожалению, хотя автокомпания и обманула его, уверяя в безотказности машины, для заявлений о ее долговечности имелись определенные основания, автомобиль ездил плохо, но тем не менее никогда не ломался окончательно. При других обстоятельствах Хел счел бы живучесть большим достоинством машины, однако он находил мало утешения в том, что его проблема с автосервисом грозила затянуться на долгие годы.
Заметив и оценив шоферские способности Пьера, Хел решил сократить свои мучения, разрешив садовнику ездить на машине, куда он только пожелает. Но хитрость его не удалась, так как насмешница-судьба хранила Пьера от каких-либо аварий и столкновений. Тогда Хел понял, что ему придется смириться с “вольво” и принять его как одну из шуток, на которые так щедра жизнь, но он не мог отказать себе хотя бы в маленькой отдушине и давал выход своему разочарованию, пиная “вольво” ногой или с размаху ударяя кулаком по его крыше каждый раз, когда садился или выходил из нее.
Вскоре его товарищи по экспедициям тоже взяли себе за правило колотить “вольво”, когда бы они ни проходили мимо него; сначала они делали это в шутку, а потом это вошло у них в привычку. Прошло совсем немного времени, и молодые люди, с которыми он вместе путешествовал, начали лупить по каждому “вольво”, попадавшемуся им на глаза. Вопреки всякой логике или каким-либо разумным объяснениям, эта агрессия против “вольво” стала распространяться: где-то, как символ борьбы с вещизмом и отречения от материальных благ, где-то, как следование какой-то грубой, сверхсовременной моде, тайный смысл которой доступен лишь посвященным.