Шестеро

Пашкова Ксения

Лола пришла вскоре после Тимы. Внешним видом она напоминала мне испуганного олененка, крошечного Бэмби, нуждающегося в крепких объятиях. У нее всегда широко распахнутые грустные зеленые глаза. Я сразу предположила, что у нее депрессия, и не прогадала. Остальные в группе хорошо понимали Лолу, каждый здесь подвержен апатии и тоске. Когда она говорила об отсутствии сил на банальные вещи, о том, что не справляется, что все буквально валится из рук, все понимающе кивали и давали ей советы. Люди учатся преодолевать трудности, и, когда они действительно этого хотят, им удается

найти способы справиться с любым бардаком в собственных жизнях. Я нахожу таких людей и все, что они делают, поистине удивительным.

Нашей вишенкой на торте стала Эля – утонченный молодой дизайнер. Свое расстройство – трихотилломанию – она называла издержками творческой профессии. Проблему удавалось скрыть красивым черным париком и маской высокомерия. В группе Эля оказалась не по собственной инициативе, поэтому воспринимала всех остальных, как тяжелобольных. Когда кто-то подходил к ней слишком близко, например, хотел обняться при встрече, она выставляла руку вперед и просила не вмешиваться в ее личное пространство. На встречах Эля всегда оставалась отстраненной, рисовала что-то в блокноте и лишь изредка поднимала глаза на остальных. Взгляд ее при этом обычно был презренный и лишенный всякого сочувствия. Особенно тяжелые отношения у нее с Филиппом. При знакомстве Эля обмолвилась, что вообще не понимает, почему он не сидит где-то в изоляторе.

Все эти люди не доверяли мне, а я понятия не имела, как исправить ситуацию. Каждая наша встреча может стать последней, ведь насильно посещать меня не заставишь. Боюсь, что к возвращению Марго здесь останется один единственный человек. И это буду я.

К моему приходу все уже собрались. Мы вместе уже полгода, но между нами все еще глубокая яма из недопонимания. На столе поднос с чем-то, похожим на чебуреки.

– Это кесадилья, угощайся, Ева, – Яна встала с пуфика и подбежала к столу, заворачивая кусочек в салфетку.

– Я не очень люблю мексиканскую кухню. Это же что-то острое?

– Не придумывай, они с ветчиной и сыром. Думала, я туда перца чили накидаю что ли? – Яна с улыбкой протянула мне угощение и отправилась на свое место.

– На прошлой неделе ты принесла пиццу с сушеными кальмарами, – припомнила Лола ее прошлый эксперимент.

– Да ладно! Было же вкусно, разве нет? – Яна развела руками, а увидев, что Свят отрицательно мотает головой, громко засмеялась. – Не болтай черепушкой, Святослав, я видела, с каким довольным лицом ты уплетал пиццу.

– Странно, что он не испугался за свой желудок. Неужели наш мальчик стал смелым? – подколол Филипп, взъерошив светлые волосы ипохондрика.

– Хватит! – из моих уст это прозвучало слишком строго.

– Рыжуля сегодня не в духе? – спросила Эля, ухмыляясь.

Я сглотнула и подождала десять секунд. Мне нельзя срываться, нельзя грубить, отчитывать и заниматься нравоучениями. Моя задача не в этом. Я здесь для того, чтобы они почувствовали себя лучше, а не наоборот. Какой из меня врач, если мне нужно постоянно себе об этом напоминать?

– У меня есть к вам одно предложение, – начала я, доставая из сумки альбом.

– Я не выйду за тебя, сколько ни проси, Ева, – заявил

Филипп и провел рукой по голове, где красовалась новая стрижка «ежик».

– Твоя жена уже вышла, и вот, что из этого вышло, – язвительно отметила Эля, продолжая что-то черкать в небольшом альбоме.

Липпу хватило ума промолчать, чему оставалось только порадоваться.

– Предлагаю вам сегодня порисовать, – я раздала каждому по листу бумаги, а в центр комнаты высыпала банку с фломастерами. – Это не полноценная арт-терапия, но мы можем попробовать. Нарисуйте вашу болезнь, какой вы ее представляете? Какого она цвета, грустит или улыбается, широкие ли у нее глаза?

К моему удивлению никто не стал спорить. Поначалу они казались растерянными, но уже через пять минут каждый из шестерки увлеченно рисовал. Их расстройства им куда ближе, чем они могут представить. Чаще всего люди не являются одним целым с болезнью, они отождествляют себя с ней, но есть четкая граница между тем, где заканчивается один и начинается другой. Мы учим пациентов не позволять болезни определять, какими людьми они являются, не давать ей вольничать и принимать за них решения. И самое главное: не давать ей лишать их права на полноценную жизнь, если такая возможна.

Через полчаса они закончили.

– Сейчас каждый из вас покажет остальным свой рисунок и расскажет, что он пытался изобразить. Договорились?

Раздалось тихое: «угу» и синхронное согласное качание головой.

– Кто начнет? – спросила я, окидывая шестерых взглядом. – Может, ты, Свят?

Тот лишь пожал плечами, поправил очки и неохотно повернул рисунок так, чтобы его могли видеть другие.

– В детстве мое тело неожиданно покрылось красными пятнами. Не могу сказать как, но я ощущал их присутствие на себе. Когда все прошло, мне казалось, что они никуда не исчезли. Спустя много лет я все еще чувствую их. Думаю, они останутся со мной навсегда. Моя болезнь, как те пятна. Как одно огромное жирное красное пятно на моей жизни.

Свят нарисовал маленького человека в красном круге. Казалось, что он тонет в луже крови. Поэтому так важно, чтобы они говорили, только так можно понять, что они чувствуют.

– Спасибо, Свят. Тима, хочешь быть следующим?

Он явно не хотел, но, взъерошив каштановые волосы, повернул рисунок лицом к остальным.

– Я не умею рисовать и, наверное, не до конца понял задание, простите… Это, – он указал на листок, – бегающие глаза и то, какими уставшими они становятся от всей этой беготни, от постоянной работы и подсчетов. Не знаю. Мне хотелось изобразить, каким измотанным я себя чувствую.

Тима съежился и отложил листок на пол, показывая, что закончил.

– Теперь я, – начал Филипп, – это существо – моя болезнь. Вместо глаз и волос у нее языки пламени, а вместо человеческого голоса – треск огня. У нее широкий рот, потому что она не может насытиться, ей всегда мало, сколько ее ни корми. Вот такая она у меня прожорливая. В этом мы с ней похожи, я тоже люблю плотно перекусить.

Липп в своем репертуаре. Несмотря на всю серьезность своего положения, он всегда умудряется отшутиться.