Шесть мессий
Шрифт:
Многих его жертв страх парализовал в первые же мгновения, и этот затапливавший их поток ужаса был одним из любимейших, приятнейших аспектов его работы. Он упивался их страхом, впитывая через кожу, втягивая из глаз жертв. Но во взгляде этой чертовки страха не было вообще, одна ненависть. Проклятая сука, она все испортила!
Хорошо еще, что в ходе этой яростной борьбы ему удавалось удерживать платок прижатым к ее лицу, что он и продолжал делать. Она пиналась, пыталась укусить, не выказывала ни малейшей слабости, но никто, тем более в ходе такой схватки, не в состоянии
Сменив тактику, проклятая стерва располосовала ногтями его запястья, силясь оторвать его руки от своей головы. На сей раз боль его проняла; чтобы не застонать, Данте прикусил язык. Господи, ну кто мог подумать, что женщина может оказаться такой сильной! Почти как он сам, если не сильнее. Все руки ему разодрала, и хлороформ, черт возьми, еще не подействовал. Ткнуть бы ее ножом, но полезть в карман — значит хоть на миг ее выпустить, а она опасна. Горячая жидкость брызнула в его здоровый глаз, затуманив зрение. Черт, это его собственная кровь, она ему лицо расцарапала! Будь она проклята, треклятая сука, он с ней за все посчитается!
Но вот ее руки начали терять хватку, глаза быстро заморгали, потом закатились под веки. Повинуясь упорному инстинкту, она продолжала оказывать сопротивление, брыкалась и царапалась, но силы стремительно убывали. Она обмякла, Данте придержал ее за талию, но на всякий случай еще продолжал прижимать платок к лицу даже после того, как аккуратно опустил бесчувственное тело на тротуар. Ее кулаки разжались, мускулы абсолютно расслабились, и только тогда, почувствовав себя в безопасности, Данте убрал носовой платок.
Она лежала, распростертая у его ног, в его власти, неподвижная — делай с такой все, что хочешь. Он опустился на колени рядом с индианкой и прощупал руками тело. Конечно, на его вкус она слишком тощая и жилистая, но ничего, здесь есть с чем поработать…
Иисусе, у нее нож, прикрепленный к внутренней стороне бедра! Скорее всего, она умела им пользоваться.
Ладно, что было, то было; стадию ухаживания на этом можно считать законченной. Не слишком удачную стадию; от раздражения Данте едва не пнул скво по черепушке. Раны его были неопасными, но голоса жалили яростью: «Попробуй вытащи теперь свой нож, а, сука?»
Данте вытер кровь со лба; уловив запах хлороформа от носового платка, он раздраженно отбросил его в сторону.
«Сейчас эта тварь узнает, что значит разозлить нас!»
Он подхватил тело под мышки и потащил в темный переулок, к двери заброшенного склада. Территория была присмотрена и разведана: с наступлением темноты сюда никто не совался. Кромешная тьма, полное уединение — идеальные условия для работы. И склад находится в хорошем месте, откуда можно будет переправить тело на встречу с «зеленой рекой». Там его уже дожидается припрятанный саквояж со свечами и всеми необходимыми инструментами: за столь гнусное поведение ее ждут особо изощренные наказания. Может быть, он даже нарушит привычный порядок: когда затащит ее туда и засунет в рот кляп, можно будет подождать, пока она очухается, прежде чем приниматься
Тело ощущалось хрупким, легким как перышко, непонятно, откуда взялась у нее такая силища. Впрочем, не важно: мясо вот и все, что она теперь собой представляет. Он был художником, который работал не с маслом, а с мясом, и его ждало новое полотно. При одной мысли о предстоящем развлечении его снова охватило отступившее было возбуждение.
Голоса радостные, счастливые, ласкающие, довольные тем, что он совершил: «Время веселиться, все сюда!»
— Эй, ты!
Данте вскинул голову. Черт! Люди бежали в его сторону, менее чем в пятидесяти ярдах. Мужчины, высокие тени на фоне зданий, их было как минимум трое, а может, и больше. Просчитывая свои возможности, он торопливо затолкал «мясо» в прикрытие переулка.
— Стой!
Решение было принято даже без их окрика: он бросил тело и припустил что было сил. Кто бы ни были эти люди, они не разглядели его. Как ни жаль после стольких усилий бросать работу незавершенной, но главное сейчас — убежать. Мясо он раздобудет другое, лучше этого.
Данте слышал позади шаги преследователей, одного точно, а может быть, и двоих, но в этом квартале он знал каждый дом, каждую подворотню, любой проходной двор, лаз и тупик. То была неотъемлемая часть его подготовки. Здесь он как рыба в воде, и им нипочем его не поймать.
Он завернул еще за два угла, пробежал через пустынную открытую площадку, устремился в очередной проулок, вжался в тени двери и застыл, неподвижный и настороженный, прислонившись к кирпичам. В руке его появился нож с широким поблескивающим лезвием. Пусть кто-нибудь сюда сунется — мигом располосую глотку!
Ага! Все как было задумано. Топот шагов, удалявшихся мимо проулка, перекликающиеся голоса — и вот они удалились. Данте подождал на десять минут больше, чем требовалось, и убрал нож. Можно идти домой, он оторвался от погони.
Но что это? Щелчок взводимого курка кольта — этот звук ни с чем не спутаешь — раздался совсем рядом с его головой. Ствол уткнулся прямо в висок.
— Не двигайтесь, мистер Скруджс, — произнес вкрадчивый голос ему на ухо. — У меня нет желания застрелить вас после всех тех усилий, которые мы положили на встречу с вами. Считайте меня своим другом. Понятно?
Голос звучал с акцентом, каким? Немецким?
— Угу.
— Хорошо. Теперь вы можете повернуть голову.
Голос определенно принадлежит немцу; в армии, в его взводе, служили иммигранты, говорившие точно так же, как этот тип.
Данте повернулся и глянул на незнакомца здоровым глазом: тот выглядел молодым, примерно его лет, высокий, с густыми светлыми волосами. Голубоглазый. Широкоплечий. Хорошо одетый. Один из преследователей?
Данте так не думал: этот щеголь даже не запыхался.
— Чего вы хотите, мистер? — спросил наконец Данте.
Незнакомец повел стволом кольта вдоль лба Данте, вниз к пустой глазнице, где и остановился. Легкая улыбка играла на его глазах.
— Можешь называть меня по имени — Фридрих.