Шемячичъ
Шрифт:
— Да, трусом и бегуном… — не обращая внимания на боярский ропот, повторил митрополит Геронтий. — Ибо как назвать вождя, который бросает свой народ на погибель?
Иоанн Васильевич вновь заерзал задом по сиденью, но не перебил первосвященника. А тот все тем же вдохновенным голосом продолжил:
— Надобно изматывать противника не только сечей, но и терпением. Время должно работать на нас. Ахмату скоро станет голодно и холодно. Его орда и теперь на несколько десятков верст все объела вокруг своего стана. Скоро за конину примутся. Следовательно, многие обезлошадят, станут проявлять недовольство. А там
— А если не побегут? — перебил владыку великий князь, сдерживая гнев. — Тогда что?..
— Обязательно побегут, — даже и тени сомнения не было в суровом голосе митрополита. — А чтобы это, государь, случилось быстрее, надобно нижегородских ушкуйников с малым войском на судах вниз по Волге послать. Пусть-ка они ударят в самое сердце Орды. Там теперь, надо полагать, войск-то нет… Вот и погуляют наши молодцы так, что шум от этого пира и до хана дойдет. А тут захочет он или не захочет, но будет вынужден повернуть восвояси, оборонять родной кров.
«Дельные речи, — взирая на владыку более приветливее, чем прежде, подумал князь. — Надо обязательно послать войско… и выдать сие решение за свою волю». Митрополит же меж тем продолжал:
— А чтобы притупить бдительность ворога, можно и переговоры затеять…
— Это какие еще? — с нескрываемым интересом воззрился великий князь на молитвенного милостивца Руси.
— Ну, хотя бы с предложение некой дани и просьбой отвести войска… Или с чем-то подобным…
— Что ж, владыка, подумаем над твоими словами — дал понять митрополиту, что тому пора и присесть на свое место Иоанн Васильевич. — Есть ли еще кому что сказать?
— Есть, — тут же отозвался престарелый архиепископ владимирский Вассиан.
— Говори, отче, — разрешил великий князь.
— Великий князь и вы, бояре, — с усилием встав с лавки, начал речь ростовский владыка, — все кровь христианская падет на вас за то, если выдавши христианство, побежите прочь, не сразившись с басурманами-татарами.
Слова старца были гневны и разительны. Великий князь нахмурился, бояре зашептались, задвигали толстыми задами, митрополит и остальное духовенство согласно сказанному кивало седыми главами. А Вассиан, обращаясь непосредственно к Иоанну Васильевичу, продолжил:
— Государь, зачем боишься смерти? Не бойся. Ты не бессмертный, а смертный. Но без року, без часа, установленного Господом нашим, смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю. А ежели кому что наречено, то от этого ни пешком не убежать, ни на коне не ускакать, ни на краю земли не спрятаться!..
Бояре, было возмущенно вздернувшие бородами, притихли. Молча, с прищуром глаз, внимал и великий князь. Таких слов ему никто не сказывал.
— Государь, — смотря сурово из-под белесых бровей с покрасневшими от бдений и лет веками слезящимися глазами, рек далее ростовский владыка, — дай мне, старику, войско в руки, и ты увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами!
Сказав, старец тихо опустился на лавку, склонив главу ниц. Никто не решался нарушить молчание, повисшее в хоромах. Только тоскливое жужжание невидимой мухи, запутавшейся в паучьих тенетах, тревожило эту тишину какой-то несвоевременностью и ненужностью. Но вот, прерывая затянувшуюся тягостную паузу, вновь встал митрополит Геронтий.
— Поспеши к воинству христианскому,
Тут все духовенство встало и в один голос молвило:
— Аминь! Буди тако!
— Хорошо, — выдохнул, наконец, великий князь, — я подумаю.
Что повлияло на решение государя: слова митрополита, речь епископа Вассиана, ропот народа или собственные размышления, — но он отбыл из Москвы к войску. Однако в дороге хитро-льстивые бояре Ощера и Мамон вновь уговорили великого князя в войске не появляться, а остановиться на некотором отдалении. «Повелевать ратями можно и издали, — нашептывали они, как змей-искуситель нашептывал Еве, чтобы совратить ее с пути истинного. — А вот запас расстояния не помешает в случае чего…»
Иоанн Васильевич прислушался к словам вельмож и остановился в Кременце на реке Луже, в тридцати верстах от Угры, где стояли напротив друг друга русские и татарские рати.
«С этой Лужей как бы на самом деле в лужу не сесть, — был ироничен с самим собой великий князь — Впрочем, Господь милостив, — тут же успокоил он себя. — Пора приступать к выполнению плана, решенного на думе — засылать послов и начинать переговоры. Но прежде надо отозвать из войска сына. Нечего Иоанну быть в передовых полках. Там всяко может случиться».
Великому князю уже успели донести, что на Угре произошла крупная стычка между татарами, решившими переправиться через реку, и русскими полками под началом Иоанна Иоанновича. При этом великокняжеский сын так умело начал действовать, находясь в передовых рядах русского воинства и среди пушкарей, что татары в бою потеряли не менее двух тысяч воинов. Понеся ощутимый урон, откатились назад.
Иоанн Васильевич послал грамотку сыну, чтобы тот оставил полки на воевод и прибыл в стан великого князя. Но молодой витязь, почувствовавший уже вкус победы, воспротивился родительскому слову. «Если будет на то воля Господа, то умру здесь, но врагу не уступлю и пяди земли Русской», — ответствовал он через посыльного.
Слова сына разгневали великого князя и он приказал воеводе Холмскому силой принудить Иоанна Иоанновича прибыть в стан государя. Но князь Холмский, получив столь грозный наказ, только руками развел. Даже боязнь навлечь на себя великокняжеский гнев не могла заставить его взять под стражу царственного витязя. Так и остался молодой великий князь с русским воинством.
Пока шли нешатко-невалко переговоры между ханом Ахматом и великим князем, нижегородская рать, руководимая князем-воеводой Василием Ноздреватым и крымским царевичем Нордоулатом, гостившим у великого князя, на судах спустилась вниз по Волге до самого Сарая. Понятное дело: не глазеть на град сей и веси чужие ходила. Прошлась огнем и мечом по ордынским тылам, вселяя в умы татарского люда такой же ужас, который до этого испытывали сами русичи от нашествий Ахмата.