Шарада мертвеца
Шрифт:
– Это диванная за кабинетом графа, – уточнил чиновник.
– Забавно, – раздался смешок маркиза, – такие милые штучки обычно делают в стенах гостевых спален.
После нескольких минут в полнейшей темноте ворвавшийся в проем дверей свет показался ярким до отвращения. Краюшкин зажмурился и сморщился, де Конн отвернулся. Его взгляд упал на стул. Он застыл, вперившись в его поверхность. Перед его глазами красовался странный символ, вырезанный прямо в сидении стула.
– Вроде как ромб с поперечной линией и нечто вроде угловатой волны под ним, – пробубнил Краюшкин. –
Маркиза не удовлетворило объяснение чиновника. Он поднял стул, повертел перед глазами, хмыкнул. Вдруг Краюшкин торжественно выпрямился и громко произнес:
– Ваше сиятельство, не обессудьте-с, но я лишь выполняю завещание графа, пожелавшего оставить его на данный случай.
– Какой случай?
– Граф Димитров особо выделил его-с, – чиновник, казалось, собирался с силами. Он виновато кашлянул в кулак и снова глянул в потолок, предварительно притопнув. – Воля графа состояла в том, что ежели в дом завещателя войдет, хм, человек, кожей темный, и, хм, найдет… да-с… обнаружит вот эту самую потайную комнату, то я обязан буду указать ему место, где хоронятся особые вещи…
– Так он ждал моего прихода?
– Вы разве не были знакомы?
– Нам не довелось друг другом полюбоваться, – как-то зло ответил маркиз. – Что за вещи?
В ответ Краюшкин попросил гостей проследовать за ним, в вестибюль, где, подойдя к закоптелому камину, нажал на край его полки. Топочная камера бесшумно повернулась, открывая скрытую за ней часть. Там, в довольно чистом и просторном тайнике, скрывался кожаный мешок. Шарапа одним рывком выдернул его и бросил в ноги хозяина. Грязный, похожий на истерзанный солдатский ранец, он вызвал необъяснимое волнение в маркизе. Нет, не страх, но волну воспоминаний, исходящих не из его прошлого, а чужого… Некоторое время все смотрели на хранилище «особых вещей». Чиновник снова кашлянул и притопнул ногой. Взгляды гостей устремились на него. Тот поддернул реденькими бровями, выудив из кармана сюртука конверт.
– Это тоже для вас, ваше сиятельство!
Маркиз молча принял послание, содрал печать и глянул в раскрытое письмо. Наступило то неосознанное безмолвие, в трепетной затаенности которого что-нибудь обязательно должно было прожужжать. Муха или пчела. Или по-особенному скрипнуть дверь в дальнем пролете. Или голубь забиться в стекло. Паук сорваться с потолка, на худой конец. Но ничего не прерывало затянутой паузы, и по зале разнеслось натужное сопение господина Краюшкина. Де Конн поднял на него прицельный взгляд.
– Вы читали эту записку? – спросил он. Тот отрицательно мотнул головой. – Тогда взгляните, любезный.
Обезображенное рубцами лицо чиновника покрылось еще и испариной, как только он бросил свой любознательный взгляд на содержание письма. Совершенно очевидно, Краюшкин не знал, как сдержать изумление, ибо его круглая голова с редкой растительностью над ушами плавно качнулась на короткой шее и принялась покачиваться из стороны в сторону без всякой на то необходимости. Пальцы, обтянутые замшевыми перчатками, дважды выронили бумажку, на белом глянце которой красовалось всего два слова: Nomen Nescio.
– «Без имени»… –
– «Некто», – маркиз подправил улыбкой свою мрачную мину, отчего лицо его приняло выражение голодного хищника. – Вы уверены, что именно это передал мне граф Димитров?
– По-по-позвольте! Письмо было написано и скреплено печатью с его собственного перстня… Я сам был тому свидетелем… ва-ва-ваше сиятельство… Это то самое письмо!
Чиновник начинал краснеть со скоростью краба, брошенного в кипящую воду. Вдруг лицо де Конна расплылось в теплой благожелательности.
– Не расстраиваетесь, – мягко произнес он, хитро ухмыльнувшись. – Скажите лучше, это правда, что, в отличие от каналов Фонтанки и Мойки, Екатерининский был не чем иным, как маленькой речушкой, не подававшей никаких признаков серьезной водной артерии?
– А?! – Краюшкин недоуменно крякнул. Указательный палец его правой руки неосознанно подлетел вверх. – Совершенно верно! Здесь, да-с, именно на сем месте стояло болото, из которого она зарождалась, но настолько незаметно, что исток ее изначально даже не указывался на картах…
– А почему дом сносят?
Резкая перемена темы сконфузила Краюшкина.
– Старый, вышел из моды… – уверенно бросил он. – Ныне, соответственно образцовым проектам Комитета городских строений, в градостроительстве стали допускаться более индивидуальные формы и стили… но фундамент оставят под новый дом, да-с, фундамент отличнейший!
– Пики-чики! – маркиз прищурился. Он всегда сбивал людей иными вопросами, видя, как нараставшее волнение собеседников душило в них любые потуги мыслительного процесса. – Где вы такие замечательные башмаки заказывали?
– У Желтухиных! – молодой человек порозовел от удовольствия, так как обувь – единственное, что не донашивалось им от старшего брата. – Они во Франции сему делу обучались…
– Так я и думал! Носок прекрасно обтянут и каблук хорошо сшит. У вас замечательный вкус! Ну что ж, любезный, можно считать вашу миссию в качестве душеприказчика завершенной…
Оказавшись под крышей экипажа, де Конн устало вздохнул. Он не решался открыть подарок мертвеца. Мешок мрачно покоился у его ног. Маркиз откинулся на подушки, рассеянно уставившись на кожаную обивку стен.
«Серьга в ухе… Цыгане, казаки или поветрие французской революции? Но санкюлоты носили кольца, а не алмазы. Ребячество вора? Возможно, но будет ли вор так кичиться своим сословием перед высшим светом?»
Он медленно потер подбородок, постукивая тростью по носку вытянутой ноги. Краюшкину вспоминалась женская серьга… черт возьми… вряд ли! Хотя… бытовала такая традиция в Петербурге, но в очень короткий период времени. В правление Павла. Да-да! Когда маркиз учился в Медицинской академии, он гулял с одной баронессой. Та подарила ему свои серьги на удачу. Он уже расстался с корсарскими, но вставлять женские де Конн не решился, чем весьма ее обидел… Ох, и наблюдателен же этот Краюшкин, высмотрел!.. Возможно, у Димитрова была любовница настолько близкая, что подарила ему свою серьгу? Вот это могло быть удачной зацепкой!