Сезон мошкары
Шрифт:
— Отвечайте на поставленный вопрос, детектив. Я спросил, можно ли такое заподозрить.
Кардинал позвонил в 52-е отделение полиции Торонто и попросил обеспечить девушке круглосуточную охрану.
Доктор Мелани Шафф была хладнокровна, деловита и на два дюйма выше Кардинала. В ней наблюдалась какая-то сдерживаемая резкость — нередкое качество в женщинах, вынужденных проталкиваться локтями в сугубо мужском мире. Сослуживица Кардинала Лиз Делорм тоже обладала этой резкостью.
— Ваша мисс Имярек претерпела частичную лоботомию. Пуля
— Как велик риск?
— Минимальный в сравнении с тем, если оставить пулю. Я объяснила ей это, и она, кажется, совершенно готова к операции.
— Разве она в состоянии принимать решения?
— О да, несомненно! Затронуты память и эмоциональная сфера, рассудок же не пострадал.
— Существует ли шанс полного выздоровления?
— Передняя доля поражена лишь частично и с одной стороны, поэтому на восстановление эмоций в полном объеме шансы весьма благоприятные. Однако гарантий, конечно, дать не могу. Та часть мозга, где фокусируется память, непосредственно не затронута, так что я предполагаю, что рассудок ее находится в состоянии посттравматического помутнения, а это явление временное. Я проконсультируюсь с невропатологом и назначу лекарства. А теперь, детектив, что вам от меня надо, не считая пули?
— Существует ли возможность того, что во время операции она что-то вспомнит?
— Мы дадим встряску гиппокампу, и это, разумеется, может вызвать случайные вспышки. Что это будет — сны или воспоминания, сказать не могу. Но ее состояние вы наблюдали. В любом случае они будут бессвязными.
— Помните только, пожалуйста, что эта информация может нам очень помочь и даже спасти ей жизнь. Кто-то пытается ее убить.
— Вот как?
— Мне надо видеть, как вы будете извлекать пулю.
— Хорошо. Мы дадим вам халат и перчатки. Работать я буду с так называемой проникающей трубкой. Это такой изотопный прибор с микроскопом. Дадим вам место с хорошим обзором.
Как и большинству копов, Кардиналу доводилось быть свидетелем многих кровавых сцен — катастроф с разорванными на куски телами, залитых кровью кухонь, спален, подвалов, гостиных, в которых мужчины творят насилие друг над другом, а чаще — над женщинами. Сердце у полицейского грубеет, покрывается твердыми мозолями, подобно большому пальцу плотника. Но вот к чему Кардинал никак не мог привыкнуть — это операционная. По причине, которую он так до конца и не понимал, надеясь, что это все-таки не трусость, — сверкание хирургических скальпелей вызывало у него тошнотворное чувство, не сравнимое по интенсивности с тем, что вызывали ожоги, расчлененка или ножевые и колотые раны.
Доктору Шафф ассистировали двое врачей и две медицинские сестры. «Рыжик», как мысленно уже привык называть ее Кардинал, — была в полудреме из-за транквилизаторов и спазмолитиков, которыми ее накачали, но в сознании.
Кардинал был в халате и маске. Он стоял у стола с правой стороны, откуда мог наблюдать действия хирурга и одновременно глядеть на монитор.
— Ну вот, Рыжик, — сказала доктор Шафф, — как себя чувствуете?
— Господи, у вас у всех здесь такие красивые глаза!
Кардинал окинул взглядом операционную. Девушка сказала истинную правду. В узком пространстве между марлевой повязкой и докторской шапочкой глаза всех присутствующих казались больше и выразительнее, а выражение их — мягким и мудрым.
— Лестью чего не добьешься, — сказала доктор Шафф. Защитные очки на носу делали ее похожей на дружелюбную инопланетянку. — Вы готовы? Больно не будет — обещаю.
— Я готова.
Кардинал тоже полагал, что готов, пока доктор Шафф, взяв в руки скальпель, не сделала надрез. Сначала это была лишь тонкая алая линия, образовавшая нечто вроде геометрического узора, но потом красная линия стала толще, из нее хлынула кровь, и Кардиналу немедленно захотелось бежать куда глаза глядят.
Доктор Шафф попросила пилу. Кардинал любил проводить свободные часы за столярной работой, и его поразило сейчас, что инструмент, который она держала своей затянутой в перчатку рукой, ничем не отличался от хранимого им в мастерской. Пила издавала тонкий пронзительный визг — так визжит бормашина в зубоврачебном кабинете, но едва пила коснулась кости, звук переменился — казалось, пилят фанеру. Доктор Шафф отпилила и отложила в сторону кусочек кости, который предстояло потом вставить на прежнее место, но Рыжик и глазом не моргнула.
Первая заповедь — не навреди. Нейрохирурги, как никто другой в медицинской специальности, осознают важность этого поучения Гиппократа. Доктор Шафф все глубже внедрялась в материю мозга, с немыслимой осторожностью проходя слой за слоем. Не считая гудения мониторов и редкого клацанья металлом о металл, в операционной была полная тишина. Доктор Шафф просила подать ей тот или иной инструмент, роняя: «Макджилл!», или «Фостер!», или «Бергер!»
Наблюдая, как миллиметр за миллиметром сталь вгрызается в мозг девушки, Кардинал чувствовал дрожь и слабость в коленях. Глядеть на экран тоже не помогало. Монитор показывал крупный план того же самого вида сбоку. Ощущение было такое, словно он медленно падает в шахту лифта. Волосы его под медицинской шапочкой взмокли.
Прошло два часа. Три. Изредка доктора перебрасывались словами, сообщая друг другу пульс и давление. Требовали зажимы, расширители, йод. Углубляясь в мозг девушки, доктор не забывала все время говорить с ней.
— Вы в порядке, Рыжик? Все нормально?
— Все хорошо, доктор. Просто прекрасно.
Борясь с тошнотой, Кардинал старался сосредоточиться на фоновых шумах — гудение мониторов, жужжание вентиляторов и ламп. На мониторе явственно виднелся кусочек блестящего металла, застрявший в черепе в нескольких дюймах от поверхности.