Сэвилл
Шрифт:
Он помолчал.
— После того как таблица умножения будет подробнейшим образом проверена, я обращусь к гимнам и вызову кого-нибудь из вас ад хок… что значит «ад хок», мальчик?
Еще один мальчик густо покраснел.
Учитель помолчал.
Однако никто руки не поднял.
— Ад хок. Ад хок. Какой бы это мог быть язык? Немецкий? Голландский? Абракадабрский?
Он помолчал.
— Кто-нибудь тут слышал про латынь?
Поднялось несколько рук.
— Быть может, ад хок — это латынь?
— Да, сэр, — сказал кто-то.
— Умный мальчик. Латынь. Латынь. — Он снова помолчал. — «Ад хок» по-латыни значит «специфически предназначенный
Он посмотрел на свои часы, вытащил их из жилета под мантией и положил на стал перед собой, затем снова открыл журнал и надел очки.
— Итак, мальчики, — сказал он. — Начинайте.
Позже внесли еще несколько парт. И стопки учебников. Оберточная бумага была снята с пачек ярких разноцветных тетрадей. Некоторых мальчиков учитель пересадил на другие места.
— Вот этому олуху — вам, вам! — придется пересесть сюда, поближе ко мне. Если расстояние между нами уменьшится, мне будет легче наблюдать за вами, так пусть же гора идет к Магомету.
В конце концов каждому было указано его место.
Колин сидел сзади. Чуть ниже его локтя проходила труба с горячей водой, из дыры в полу доносились запахи стряпни. В окно ничего не было видно, потому что его голова не доставала до подоконника.
Им раздали учебники, почти все старые и потрепанные. Зазвонил колокольчик, они встали возле парт, строем вышли в длинный коридор, по которому колонны мальчиков двигались к стеклянным дверям в дальнем его конце. Старшие ученики велели им идти туда же.
За стеклянными дверями был зал, еще более высокий, чем класс, и со сводчатым потолком. Почти всю дальнюю стену занимало большое окно с частым переплетом. Под ним находились деревянные подмостки с пюпитром, кафедрой и десятком стульев. В зале стояли тесно сдвинутые скамьи. В глубине винтовая лестница вела на узкую галерею с органом, трубы которого занимали почти всю стену. Там тоже стояли скамьи, и на них уже сидели мальчики.
На подмостки поднялся Ходжес, через зал прошло еще несколько фигур в мантиях. Их класс провели вперед. Мальчики рядами сели на полу. Стулья на подмостках медленно заполнялись. Потом зал затих. Голос произнес нараспев какое-то имя. Справа от Колина появилась фигура в плоской четырехугольной шапочке и в мантии. Лицо под шапочкой было острым, худым, с широким ртом, тонкими губами и узкими глазами. Без всякого выражения оно проплыло по залу и вознеслось над подмостками. Быстрый взгляд по сторонам, и снятая четырехугольная шапочка водворилась на полочку под кафедрой.
— Доброе утро, ученики, — сказала фигура.
Позади них в зале раздался приветственный
— Это Циркуль — услышал он шепот сбоку, другие головы тоже повернулись, и тут прямо над ними раздалось название гимна. С подмостков из-за директора на них смотрел Ходжес.
Гимн был пропет, мальчики сели. Высокий мальчик в форменной куртке поднялся на подмостки, встал за пюпитром и начал читать Библию. Ноги у него дрожали, и, когда он закрывал книгу, его голос осекся.
— Помолимся, — сказал директор.
Ходжес продолжал есть их взглядом даже во время молитвы, его лицо все больше наливались краснотой, особенно заметной из-за белого воротника.
Другие учителя были столь же немолоды. Среди них сидели три женщины, тоже в мантиях, свои сумочки они поставили на пол рядом с собой.
Наконец молитвы кончились и мальчики сели.
— Я рад перед началом учебного года приветствовать в нашей школе всех новых учеников, — произнесла фигура на кафедре. — Я не сомневаюсь, что к концу этого дня они будут знать все школьные порядки. Те, у кого возникнут вопросы, могут обратиться с ними к своим классным наставникам. И разумеется, я рад приветствовать всех наших старых учеников. — Директор взял с полки четырехугольную шапочку и, слегка кивнув фигурам позади себя, сошел с подмостков.
Когда директор повернулся, чтобы уйти, учителя и учительницы на подмостках встали и теперь медленно выходили через дверь напротив.
Они вернулись назад в класс.
Вошел Ходжес. Он сердито подошел к своему столу, сел и подождал, пока не замер последний шорох.
— Некоторые в этом классе, — сказал он, — молятся Всевышнему с открытыми глазами.
Он помолчал.
— И молятся, сунув руки в карманы.
Он надел очки и снова положил перед собой часы.
— Теперь на утренней молитве я стану бдительно следить за поведением этого столь явно распущенного класса, и горе тому, кто не будет молиться с надлежащим благоговением. Глаза закрыты, ладони сложены, мысли сосредоточены на важнейшем: небеса и искупление или же длительное пребывание в аду.
Он помолчал и посмотрел вокруг.
— Итак! Я сообщу вам расписание на эту неделю.
Каждому ученику была выдана небольшая продолговатая записная книжка. На переплете черными буквами было напечатано: «Дневник», а внутри страницы были разделены на столбцы по дням педели.
— Это важнейший ваш документ, — сказал Ходжес. — Имейте его при себе всегда. В соответствующих случаях наставники в месте, отведенном под их уроки, будут записывать вам поощрения или, наоборот хотя я уверен, что в нашем классе этого ни с кем не случится, — порицания. В конце каждого семестра подводится итог похвалам — или же замечаниям. Получившие определенное число первых будут приглашаться в кабинет к мистеру Уокеру. Получившие определенное число последних также будут приглашаться в кабинет мистера Уокера, но с иной целью, совсем иной. Мальчикам, попавшим в эту категорию, придется свести знакомство, если можно так выразиться, с неким представителем растительного царства, которого в здешних краях именуют Лозаном — хотя и не те, кто приходит с ним в слишком близкое соприкосновение. Мальчики, в чьих дневниках появляются записи, не делающие им чести, должен я прибавить, открывают Лозану свои тылы, если мне будет позволено так выразиться. — Он умолк, поправил очки, оглядел класс, затем встал, повернулся к доске и начал писать расписание уроков.