Сэвилл
Шрифт:
— Значит, на перемене обмакнут, — сказал Коннорс и отпустил его плечо. — Если что-нибудь, я за тобой пригляжу.
Коридор был полон ребят. На стенах рядами висели фотографии регбистов, снятых всей командой. Каменные ступеньки вели на второй этаж.
Коннорс оставил его перед дубовой дверью. Комната внутри была очень высокой — такой высокой, что потолок смыкался с крышей. Одну стену почти всю занимали стрельчатые окна с частым переплетом, остальные три стены были совершенно голые. Большие парты стояли четырьмя рядами по всей длине класса. В проходах между ними
Вошел какой-то человек. У него был белый воротник, как у священника. Одежда у него была темная, лицо красное, седые волосы начинались где-то у макушки широкой бахромой закрывали затылок и двумя белыми пучками торчали из-за ушей.
— Снять фуражки! Снять фуражки! Разве в помещении носят головные уборы? Что у вас за манеры? Никаких фуражек в помещении!
Еще остававшиеся на головах несколько фуражек были сняты.
— Садитесь, не стойте по сторонам, — сказал учитель.
Он пошел к большому столу в конце класса.
— Что вы делаете, мальчик! — крикнул он.
Несколько ребят, подчиняясь его распоряжению, уже сели.
— Вы что же, садитесь раньше наставника?
— Нет, сэр, — ответил один из них.
— Ждите, пока я не сяду. — Он откинул голову. — Вот тогда вы сядете, когда сяду я.
Мальчики встали. Учитель сел. Поверх синего костюма на нем была надета длинная черная мантия.
— Теперь, джентльмены, будьте любезны сесть.
Колин нашел свободное место в конце ряда. Парты впереди были все заняты.
— Начнем с начала, — сказал учитель. — Я буду называть ваши фамилии. Вы поняли?
— Да, сэр, — сказали некоторые мальчики.
— Тот, чью фамилию я назову, подойдет сюда, отдаст мне справку, я имею в виду справку о здоровье, и вернется на свое место.
Он подождал ответа.
— Да, сэр, — сказали почти все мальчики.
— Сидите прямо. Разгильдяи и бездельники мне в третьем «А» не нужны.
Он начал называть фамилии и ставить галочки в журнале.
— Не сюда! Не сюда! Вы в третьем повышенном, мальчик, а не здесь. С умниками, а не с этими тупицами первогодками.
Мальчик вышел.
Колин услышал свою фамилию и тоже пошел к столу. Он отдал справку, она была развернута, расправлена, положена в стопку, и он вернулся на место.
— Все правильно. Присутствуют все, — сказал учитель. Он завинтил колпачок на ручке, снял очки, которые надел, когда начал читать фамилии по журналу, и, медленно повернув голову, обвел взглядом класс. Шепот стих.
— Моя фамилия Ходжес, — сказал он. — Не Боджес. Не Коджес. И даже не Доджес. Мистер Ходжес, вы поняли? — Он снова обвел их взглядом. — Весь этот год я буду вашим классным наставником. И горе, — добавил он, — тому мальчику, у которого случится какая-нибудь неприятность. Я не люблю неприятностей. Я питаю отвращение к неприятностям. Неприятности и я друг другу противопоказаны. Вы можете убедиться в этом по цвету моего лица. Сейчас вы увидите, как оно слегка
Он подождал, чтобы его лицо стало менее красным.
— Сегодня предстоит сделать очень много. Кому-нибудь из вас может стать невыносимо скучно. В этом случае я хочу, чтобы вы глядели не на меня, не на вашего соседа, не на пол, не на парту, а в потолок. Когда вы смотрите в потолок, вы, по моему убеждению, не способны ничего натворить. Я хочу, чтобы, ощутив приближение скуки, вы обращали взгляд вертикально вверх и безмолвно — так, чтобы вас ни в коем случае никто не слышал, — повторяли про себя таблицу умножения. Я хочу, чтобы вы повторяли умножение на два, умножение на три и так до умножения на двенадцать. В конце утренних занятий я проверю, как вы знаете таблицу умножения, и горе тому, кто хотя бы раз ошибется. Я питаю глубокое отвращение к мальчикам, которые ошибаются, и особенно к таким мальчикам, у которых было все утро для того, чтобы предотвратить ошибки. — Он помолчал. — Вот вы, мальчик, сколько будет двенадцатью семь?
Мальчик на передней парте поднял руку.
Поднялись еще две-три руки.
Мальчик, к которому был обращен вопрос, густо покраснел.
— Двенадцатью семь. — Учитель подождал. — Полагаю, мне часто предстоит видеть вас среди тех мальчиков, чьи взгляды будут особенно долго устремлены вертикально вверх. Так сколько же это? Сколько же это? Сколько же это, мальчик?
— Семьдесят два, сэр, — сказал один из мальчиков.
— Сколько-сколько?
— Восемьдесят четыре! — выкрикнуло несколько голосов.
— Прискорбно. Требования при отборе учеников для этой школы с каждым годом все более снижаются. Это вопрос для семилетних. А вам уже сколько исполнилось?
Покрасневший мальчик пробормотал, сколько ему лет.
— Что? Что? Что вы сказали?
— Двенадцать, сэр.
— Двенадцать? Двенадцать чего? Недель? Месяцев? Часов? Кроликов, наконец?
— Лет, сэр.
— Ах лет!
Он помолчал, кивая головой.
— Я вижу, нам тут предстоит большая работа. Очень большак.
Он снова помолчал, оглядывая их.
— Я собирался прибавить, что хочу, чтобы те умники, которые считают, будто они знают таблицу умножения туда и обратно, чтобы они при помощи того же процесса, а именно почтительно возведя глаза к потолку, припомнили бы и повторили какой-либо любимый духовный гимн. Пусть это будет иудейский гимн, католический гимн, методистский гимн, или англиканский гимн, или даже буддийский гимн, если он им так нравится. Но каков бы ни был источник, это должен быть хвалебный пеан, обращенный к Всевышнему, бдящему над нами всеми. Вы поняли?