Северная Аврора

Никитин Николай

– Моя листовочка, – усмехнулся Фролов.

«Смит вроде красного… Болтает всякие глупости! В конце концов, какое нам дело до того, что делается в мире? Мне лично на это наплевать. Но вот погибнуть здесь? Большая война кончилась, а тут еще убьют… Это мне не улыбается.

Впрочем, к черту политику! Мне нравилось воевать тогда, когда можно было съездить в Париж. А тут метель, снег, лес, в котором скрываются партизаны. Плохо стал спать по ночам. Мери не пишет. И все вообще надоело до черта. На прошлой неделе

к нам на позиции приехал американский консул. Мы спросили, почему мы остаемся здесь, когда война с Германией кончилась. Он заявил, что мы должны без рассуждений выполнять нашу задачу».

Комиссар дочитал дневник до конца и приказал привести пленного.

Спасаясь от холода, Джонсон повязал голову махровым полотенцем, поверх которого была чуть не на уши надвинута армейская фуражка. Щеки сержанта покрылись щетиной, нос побагровел.

Войдя в избу, Джонсон стянул с рук толстые перчатки и отряхнул от снега полы своей громоздкой брезентовой шубы на бараньем меху. Видно было, что двигаться в ней ему неудобно и трудно.

– Где уж тут воевать! – кивнув на пленного, засмеялся Шишигин.

– Претензий не имеете? – спросил у Джонсона Фролов. – Дорогой вас никто не обижал?

– Нет, – ответил пленный.

– Есть хотите?

– Нет, меня кормили… – Сержант помолчал, и какое-то подобие улыбки пробежало по его лицу. – Вообще я не против русских!.. Русские же косятся на меня. Народ здесь угрюмый, нелюбезный.

– Нелюбезный? – переспросил Фролов. – Но вы же знаете, что ваши соотечественники убивают нас, наших жен и детей. Они поступают с русскими крестьянами и рабочими как звери.

– Это англичане! Не мы…

– А чем вы лучше? Вот люди из вашего тыла, – Фролов показал на партизан, внимательно слушавших иностранную речь комиссара. – Они рассказывают об ужасах, которые творят там американцы. Попробуйте их опровергнуть. Докажите, что это не так.

– Да, мы поступаем плохо, – пробормотал Джонсон. – Но что мы значим? Нами командуют старшие офицеры.

– Что хоть он говорит-то? – спросил Макин.

Комиссар перевел. Макин покачал головой, губы его сложились презрительно. Он взглянул на сержанта и сказал:

– Эх ты, душонка!.. Гроша ломаного за нее и то не дал бы… Как попался, так валит на дядю…

Когда партизаны ушли, Фролов начал допрос.

Джонсон отвечал охотно, видимо ничего не скрывая.

– Здесь стоят йоркширские полки, – показывая по карте, объяснял он. – Шестой и Девятнадцатый. На Важском участке находится наш батальон Триста тридцать девятого пехотного полка, четыре роты по двести сорок штыков с тридцатью двумя пулеметами…

– Сколько орудий в Усть-Паденьге, Высокой, Шенкурске? – спросил комиссар.

– Не знаю.

– А людей?

– Наших? Много… В Шенкурске мы хозяева. Штаб наш находится в монастыре. Орудия размещены на

горе, около собора. Калибр крупный. Окопы идут кругом всего города, но несплошные. Большой окоп у монастырского кладбища, как раз на дороге в деревню Высокая гора… В деревнях тоже расквартированы наши части. Белых мало.

– Все деревни по Ваге укреплены?

– Все! И Высокая, и Шолаши, и Усть-Паденьга, и Лукьяновка…

– Так… – Фролов помолчал, испытующе глядя на пленного. – Теперь скажите-ка, не попадались ли вам наши листовки?

– Попадались, – с готовностью ответил Джонсон. – Но их отбирали офицеры. Я сам отбирал их по приказанию ротного командира. По прибытии сюда, в русскую тайгу, был даже случай, когда мы не захотели идти в наступление, – сказал Джонсон. Крупные капли пота струились у него по вискам и шее. – Тогда офицеры прямо сказали, что это работа ваших агитаторов.

– Но в конце концов вы все-таки пошли в наступление? – усмехнувшись, спросил Фролов.

– Разве у нас может быть единодушие? – Джонсон покачал головой. – Мы сдались на уговоры… Но я лично против этой войны. Ее затеяло правительство. Нам она не нужна.

– И многие солдаты так думают?

Джонсон поежился.

– Не знаю… Офицеры заставляют нас помалкивать. Мы молчим.

– Я знаю содержание вашей записной книжки, – искоса взглянув на пленного, сказал комиссар.

– О! – воскликнул американец и даже покраснел. – А я думал, что потерял ее при схватке.

– Книжка у нас.

– Это очень хорошо, – сказал повеселевший Джонсон. – Я там как раз писал, что мне надоела война. Теперь вы знаете мои мысли. Поверите… Отнесетесь ко мне мягче.

«Уже торгуется», – подумал Фролов.

– Если бы я и не читал вашей записной книжки, – сухо сказал он, – то все равно разговаривал бы с вами так же. Жестокость не в наших правилах.

Американец рассыпался в благодарностях, лицо его приняло угодливое выражение.

– Благодарить меня не за что, – сказал Фролов, – Идите. Я отправлю вас в Вологду.

5

В тот же вечер Макин вместе со своими партизанами уходил обратно через фронт домой. В роте они получили повозку, оружие, запас патронов, литературу. Перед уходом Яков снова зашел к Фролову.

– Так как же, Павел Игнатьевич, – спросил он прощаясь, – будем бить супостатов?

– Будем! Не беспокойся… – ответил Фролов, крепко встряхивая его руку. – Ты-то, смотри, не подкачай. Когда ответственное поручение тебе дадим, сумеешь показать свою партизанскую доблесть? Человек полтораста наберешь?

– Двести наберу, – сказал Макин. – А за сочувствие населения головой ручаюсь. Такой наказ от мужиков имею.

– Ну и добре! Скажи, чтобы ждали Красную Армию. На этом они распрощались.