Север и Юг
Шрифт:
— Зовите ее Маргарет! — задыхаясь, произнесла миссис Хейл.
— …с которым она обратится ко мне за помощью, я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, как будто она — моя собственная дочь. Я также обещаю, что если увижу, что она поступает, по моему мнению, дурно…
— Но Маргарет никогда не поступает дурно… умышленно дурно, — взмолилась миссис Хейл.
Миссис Торнтон продолжила, как и прежде, будто не слышала:
— Если я когда-нибудь увижу, что она поступает, как я полагаю, дурно — в том случае, когда ее поступок не затрагивает меня или мою семью, иначе, возможно, я была бы лично заинтересована, — я скажу ей об этом честно и прямо, как поступила бы с собственной дочерью.
Последовала долгая пауза. Миссис Хейл чувствовала, что в этом обещании чего-то не хватало, но этого было достаточно. В нем осталась какая-то недоговоренность,
— Благодарю вас. Я молю Господа благословить вас. Я никогда больше не увижу вас в этом мире. Но в своих последних словах я благодарю вас за ваше обещание проявить доброту к моей девочке.
— Не доброту! — уточнила миссис Торнтон, желая оставаться правдивой даже в ущерб учтивости.
Но, облегчая этими словами свою совесть, она не сожалела, что они не были услышаны. Она пожала мягкую, вялую руку миссис Хейл, поднялась и вышла из дома, никого не встретив.
В то время как миссис Торнтон разговаривала с миссис Хейл, Маргарет и Диксон совещались, как им сохранить приезд Фредерика в полной тайне от всех посторонних. Письмо от него ожидалось со дня на день, и он, несомненно, появится за ним следом. Марту необходимо отослать отдохнуть. Диксон должна охранять входную дверь, допуская лишь тех немногих посетителей, что появлялись в их доме, в кабинет мистера Хейла — болезнь миссис Хейл была для этого уважительной причиной. Если в помощь Диксон на кухне потребуется Мэри Хиггинс, она будет как можно реже слышать и видеть Фредерика. В крайнем случае для нее он будет зваться мистер Дикинсон. К счастью, Мэри нелюбопытна и недогадлива.
Они решили, что Марте следует сегодня же поехать навестить мать. Маргарет посчитала, что не стоит делать этого накануне, иначе показалось бы странным, что они отпустили служанку, когда больной хозяйке требуется так много заботы.
Бедная Маргарет! Весь день ей предстояло исполнять роль преданной дочери и из последних сил поддерживать отца, чтобы он не впал в отчаяние. Когда после каждого приступа боли у миссис Хейл наступало кратковременное облегчение, он убеждал себя, что это начало окончательного выздоровления. И поэтому, когда начинался новый приступ — с каждым разом все более тяжелый, — мистер Хейл страдал, переживая глубокое разочарование. Днем он сидел в гостиной, не в состоянии ни выносить одиночество в кабинете, ни заняться делом. Он положил голову на руки, скрещенные на столе. Маргарет было больно видеть его таким, и, так как он не разговаривал, ей не хотелось навязываться ему с утешениями. Марта уехала. Диксон сидела с миссис Хейл, пока та не заснула. В доме было тихо, опустилась темнота, никто не позаботился зажечь свечи. Маргарет сидела у окна, выходящего на улицу, где горели фонари, но не видела ничего, только слышала скорбные вздохи отца. Ей не хотелось спускаться за свечой, чтобы не нарушить безмолвную сдержанность своего присутствия: не думая о ней, отец мог бы дать волю более сильным чувствам. И все же она собиралась пойти и присмотреть за огнем в кухне, когда услышала приглушенный звонок в дверь, — настойчивая трель, казалось, заполнила весь дом, хотя сам звук был не слишком громким. Она вскочила, прошла мимо отца, который даже не пошевелился от приглушенного надоедливого звука, затем вернулась и нежно поцеловала его. Но даже тогда он не шелохнулся, не обратил внимания на ее нежную ласку. Она медленно спустилась вниз, подошла в темноте к двери. Диксон накинула бы цепочку на дверь, прежде чем открыть, но Маргарет забыла об осторожности, занятая своими мыслями. Высокий мужчина стоял перед ней — она видела лишь темный силуэт на фоне освещенной улицы. Мужчина смотрел в сторону, но при звуке открывающейся щеколды быстро обернулся.
— Здесь живет мистер Хейл? — спросил он чистым, звучным голосом.
Маргарет вздрогнула всем телом. Сначала она не ответила. Через мгновение она выдохнула:
— Фредерик! — и протянула руки, чтобы схватить его за руку и втянуть в дом.
— О Маргарет! — сказал он, удерживая ее за плечи, после того как они расцеловались, как будто даже в темноте он мог видеть ее лицо и прочитать по нему ответ на свой вопрос быстрее, чем его могли дать слова.
— Мама! Она жива?
— Да, она жива, дорогой, дорогой
— Слава богу! — сказал он.
— Папа совершенно подавлен этим горем.
— Вы ждали меня, правда?
— Нет, мы не получали письма.
— Значит, я опередил его. Но мама знает, что я еду?
— О! Мы все знали, что ты придешь. Но подожди немного! Иди сюда. Дай мне твою руку. Что это? О, это твой саквояж. Диксон закрыла ставни. Вот это — папин кабинет, я могу принести тебе стул, чтобы ты мог немного отдохнуть, пока я пойду и скажу ему.
Маргарет на ощупь нашла свечку и спички. Внезапно, когда слабый свет осветил их, она ощутила робость. Она заметила, что цвет лица у брата был необычно смуглым, и поймала внимательный взгляд пары удивительно красивых синих глаз, что внезапно блеснули, когда Фредерик понял, что сестра тоже украдкой посматривает на него. Но хотя брат с сестрой взглядами выразили взаимную симпатию, они не обменялись ни словом. Маргарет была уверена, что обретет в брате доброго друга, как уже обрела в нем близкого родственника. На сердце у нее было необыкновенно легко, когда она поднялась наверх. Печаль не стала меньше, но она не была уже такой невыносимой теперь, когда рядом находился тот, кто точно так же переживал горе, как и она сама. Даже полностью павший духом отец не мог ослабить ее радость. Он по-прежнему сидел, беспомощно облокотившись на стол. Но теперь у нее было заклинание, которое поднимет его. И она воспользовалась им, возможно слишком настойчиво, так как тоже нуждалась в утешении.
— Папа, — сказала она, нежно обнимая его за шею, поднимая его склоненную голову с мягкой настойчивостью. Обхватив ее руками, она смогла взглянуть ему в глаза, наполняя его собственной силой и уверенностью. — Папа! Угадай, кто здесь!
Он посмотрел на нее, и она увидела в их туманной печали легкий проблеск догадки, которую он отклонил как нелепую выдумку.
Он отвернулся и опять уронил голову на руки, по-прежнему лежавшие на столе. Она услышала его шепот и наклонилась, чтобы послушать.
— Я не знаю. Не говори мне, что это Фредерик… не Фредерик. Я не вынесу этого — я слишком слаб. А его мать умирает!
Он начал плакать и причитать, как ребенок. Его слова так отличались от того, на что надеялась Маргарет и что ожидала услышать, что она отвернулась, разочарованная, и помолчала минуту. Затем она снова заговорила — совсем другим тоном, не так ликующе, но более ласково и деликатно:
— Папа, это Фредерик! Подумай о маме, как она обрадуется! И как мы должны радоваться ради нее! И ради него тоже, ради нашего бедного мальчика!
Мистер Хейл не изменил позы, но казалось, что он пытается осознать случившееся.
— Где он? — спросил он наконец, по-прежнему пряча лицо.
— В твоем кабинете, совершенно один. Я зажгла свечу и поднялась сказать тебе. Он совершенно один и недоумевает, почему…
— Я пойду к нему, — прервал ее отец.
Он поднялся и оперся на ее руку, как слепой на поводыря.
Маргарет подвела его к двери кабинета, но была так взволнована, что почувствовала, что не сможет вынести их встречи. Она отвернулась, побежала к себе наверх и там расплакалась. Впервые за несколько дней она позволила себе подобное облегчение. Теперь она почувствовала, каким огромным было напряжение. Но Фредерик приехал! Он — любимый брат — был здесь, в безопасности, снова с ними! Она едва могла поверить в это. Маргарет перестала плакать и открыла дверь своей спальни. Она не услышала голосов и испугалась, что ей все приснилось. Она спустилась вниз и прислушалась у двери кабинета. Да, они действительно были там, этого было достаточно. Она пошла на кухню и помешала угли в камине, зажгла свечи и приготовила еду, чтобы скиталец подкрепил свои силы. Как удачно, что мама спит! Она поняла, что это так, по свету свечи, который пробивался через замочную скважину двери ее спальни. Путешественнику необходимо отдохнуть и прийти в себя, и первое волнение от встречи с отцом должно улечься, прежде чем матери станет известно о событии.
Когда все было готово, Маргарет открыла дверь кабинета и вошла, как служанка, с полным подносом, держа его на вытянутых руках. Она гордилась тем, что прислуживает Фредерику. Но он, когда увидел ее, неожиданно встал и забрал у нее ношу. Брат и сестра вместе накрывали на стол, мало говоря, но соприкасаясь руками. Их взгляды разговаривали на привычном языке родства и симпатии. Огонь в камине погас, и Маргарет — вечерами становилось прохладно — сама решила разжечь его, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить миссис Хейл.