Север и Юг
Шрифт:
— Мне всегда не нравилось что-то делать в такой спешке, — сказала миссис Хейл.
Маргарет молчала.
— Успокойтесь, мэм, — сказала Диксон с напускной веселостью, — вы знаете, что больше всего вам хочется увидеть мастера Фредерика. И я рада, что мисс Маргарет написала ему немедленно, без колебаний. Я даже хотела сделать это сама. И мы хорошо спрячем его, будьте уверены. В доме только Марта не сделала бы ничего, чтобы спасти его, и я думаю, что в это самое время можно отправить ее повидать мать. Она как-то говорила мне, раз или два, что ей бы хотелось уехать, потому что у ее матери был удар, когда она приехала сюда, только ей не нравилось просить. Но я прослежу, чтобы она уехала, едва мы узнаем, когда он приедет. Господь благослови его! Поэтому спокойно пейте чай, мэм, и положитесь на меня.
Миссис Хейл доверяла Диксон больше, чем Маргарет. Слова старой няни на время успокоили ее. Маргарет молча разлила чай, пытаясь придумать, что
30
Даниель О'Рурк — герой ирландского фольклора.
С самого начала порядочный, добросердечный и старомодно простодушный джентльмен своими утонченными и любезными манерами пробудил в собеседнике всю его подсознательную учтивость.
Мистер Хейл одинаково относился ко всем своим ближним: ему не приходило в голову, что разница в сословиях должна как-то проявляться в разговоре. Он поставил стул для стоящего Николаса, который сел только по просьбе мистера Хейла. Он называл его неизменно «мистер Хиггинс» вместо короткого «Николас» или «Хиггинс», к которым был привычен «пьяный, неверующий ткач». Но Николас не был ни убежденным пьяницей, ни законченным атеистом. Он пил, чтобы запить заботы, как он сам выразился, и был неверующим до сих пор, потому что не нашел еще той формы веры, которую он мог бы принять всем сердцем и душой.
Маргарет была немного удивлена и очень довольна, когда обнаружила, что отец и Хиггинс заняты серьезным разговором: хотя они частенько не совпадали во мнениях, каждый обращался к собеседнику с кроткой вежливостью. Николас в роли гостя — чистый, опрятный и тихий — был для нее новым человеком, ведь прежде она видела его только полновластным хозяином в его собственном доме. Он пригладил волосы свежей водой, перевязал шейный платок и позаимствовал огарок свечи, чтобы отполировать ботинки. И вот он сидел, убеждая в чем-то ее отца ровным и тихим голосом с сильным даркширским акцентом. Мистер Хейл с интересом прислушивался к тому, что говорит его собеседник. Он оглянулся, когда она вошла, улыбнулся и тихо предложил ей стул, а затем сел снова, по возможности быстро, низко поклонившись своему гостю, как бы извиняясь за заминку. Хиггинс кивнул ей в знак приветствия, а она бесшумно разложила свое рукоделие на столе и приготовилась слушать.
— Как я говорил, сэр, я полагаю, вы не слишком верите в себя, если живете здесь, если вы приехали сюда. Я прошу у вас прощения, если неверно выразился. Но для меня сейчас вера — это размышление над высказываниями, правилами и обещаниями, сделанными людьми, которых вы никогда не видели, о фактах и жизни, о которых ни вы, ни кто другой ничего достоверно не знаете. Вот вы говорите, что это и есть истины, истинные высказывания и истинная жизнь. Я просто спрашиваю: где доказательства? Повсюду есть более мудрые и более образованные, чем я, люди, у которых есть время думать над такими вещами, пока я трачу свое время на то, чтобы заработать на хлеб. Ну, я понимаю этих людей. Их жизни открыты для меня. Они — реальные люди. Они не верят в Библию, нет, только не они. Они могут говорить, что верят, ради формы. Но, господи, сэр, вы думаете, что, проснувшись утром, они восклицают: «Что мне сделать, чтобы заслужить вечную жизнь?» или «Что мне сделать, чтобы наполнить кошелек в этот благословенный день? Куда мне пойти? Какие сделки мне заключить?» Кошелек, золото и банкноты — вот настоящие вещи — вещи, которые можно почувствовать и потрогать. Это — реальность, а вечная жизнь — это все разговоры, очень подходящие для… Я прошу у вас прощения, сэр. Вы — священник без работы, я полагаю. Что ж! Я никогда не стану неуважительно отзываться о человеке, который находится в таком же затруднительном положении, что и я. Но я задам вам другой вопрос, сэр, и я не хочу, чтобы вы отвечали на него, только запомните это раз и навсегда. Прежде вы считали нас теми, кто верит только в то, что видит, то есть дураками и простофилями. Если бы спасение, будущая жизнь и тому
— Но хозяева не имеют никакого отношения к вашей религии. Все, что вас связывает, — это торговля, так они думают, и это все, чем они обеспокоены.
— Я рад, сэр, — ответил Хиггинс с любопытством во взгляде, — что вы добавили «так они думают». Боюсь, я бы подумал, что вы — лицемер, если бы вы этого не сказали, несмотря на то, что вы — священник, или даже потому, что вы — священник. Знаете, если бы вы говорили о религии как о чем-то, что, будь оно правдой, не касается всех людей, не приковывает всеобщее внимание, я бы подумал, что вы плут, я бы даже подумал, что вы больше дурак, чем плут. Надеюсь, без обид, сэр.
— Нисколько. Вы считаете, что я ошибаюсь, а я считаю, что вы еще более ошибаетесь. Я не ожидаю, что смогу вас убедить за один день и за один разговор. Но давайте узнаем друг друга, тогда и поговорим об этом свободно, и правда восторжествует. Я бы не верил в Бога, если бы не был в этом убежден. Мистер Хиггинс, я верю, что в глубине души вы верите… — (мистер Хейл понизил голос до благоговения), — вы верите в Него.
Николас Хиггинс вдруг непреклонно выпрямился. Маргарет вскочила — увидев, как дергается его лицо, она подумала, что у него конвульсии. Мистер Хейл испуганно посмотрел на нее. Наконец Хиггинс нашел нужные слова:
— Послушайте! Я бы мог смешать вас с землей за то, что вы искушаете меня. Что вы тут навыдумывали обо мне? Подумайте о ней — она лежит там из-за той жизни, что выпала на ее долю, потом подумайте, как вы отказываете мне в том единственном утешении, что мне осталось, — что Бог существует и что Он уготовил ей такую жизнь. Я не верю, что она когда-нибудь снова будет жить, — сказал он, садясь, и его голос снова зазвучал безжизненно и равнодушно. — Я не верю ни в какую другую жизнь, кроме этой, в которой она так много страдала и претерпела столько тревог. И я не могу вынести мысли, что все это было случайно, что все могло измениться от дуновения ветра. Порой, когда я думал об этом, я не верил в Бога, но я никогда не признавался в этом себе, как и многие. Я мог посмеяться над теми, кто так делал, словно бросал вызов, но потом оглядывался, чтобы посмотреть, услышал ли Он меня, раз Он там был. Но теперь, когда я остался один-одинешенек, я и слушать не хочу ваши вопросы и ваши сомнения. В этом шатком мире есть одна неизменная и простая вещь; разумная или неразумная, я буду цепляться за нее. То, что годится для счастливчиков…
Маргарет мягко дотронулась до его руки. Она до сих пор молчала, и он не слышал, как она поднялась.
— Николас, мы не хотим вас переубеждать, вы не поняли моего отца. Мы не рассуждаем, мы верим, как и вы. Это единственное утешение для скорбящей души.
Он обернулся и схватил ее за руку:
— Да, верно, это верно… — Он вытер слезы тыльной стороной ладони. — Но вы знаете, она лежит мертвая дома, а я совершенно потрясен горем и временами едва осознаю то, что говорю. Как будто речи, которые произносили люди… умные и толковые вещи, как я временами думал… проросли и расцвели в моем сердце. Вдобавок забастовка провалилась, разве вы не знали, мисс? Я шел просить ее, как нищий, дать мне немного утешения в этой беде. И тут мне сказали, что она умерла… просто умерла. Вот и все. Но для меня этого было достаточно.
Мистер Хейл принялся снимать нагар со свечей, чтобы скрыть свои чувства.
— Он не атеист, Маргарет, как ты могла так сказать? — укоризненно пробормотал он. — Я хочу прочитать ему четырнадцатую главу из Книги Иова.
— Я думаю, пока не стоит, папа. Возможно, не всю. Давай расспросим его о забастовке и выскажем сочувствие, в котором он нуждается и которое надеялся получить от бедной Бесси.
Поэтому они спрашивали и слушали. Рассуждения рабочих, как и многих хозяев, основывались на ложных предпосылках. Комитет полагал, что рабочими можно управлять, как станками, и не принял во внимание человеческие страсти, которые часто берут верх над разумом, как в случае с Баучером и другими участниками бунта. Они верили, что их протест против несправедливости возымеет на пришлых чужаков тот же самый эффект, какой несправедливость (вымышленная или реальная) производила на них самих. Поэтому их так поразило и разъярило, что бедные ирландцы приехали и заняли их место. Эти чувства в какой-то мере сдерживались презрением к «этим ирландцам» и удовольствием от мысли, насколько неумело те справляются со своей работой и озадачивают своих новых хозяев крайним невежеством и тупостью, о чем по всему городу уже ходили всяческие байки. Но самый жестокий удар по союзу нанесли сами милтонские рабочие, когда они не подчинились приказу сохранять мир, что бы ни случилось; именно они внесли в забастовочное движение разлад и панику, когда против них двинули войска.