Север и Юг
Шрифт:
Маргарет вернулась в комнату и взяла рукоделие, но не вступала в разговор. Мистер Хейл ответил:
— Осмелюсь сказать, я мало знаю то, о чем мы говорим. Но, исходя из того малого, что мне известно, я бы рискнул предположить, что народные массы уже достигли того беспокойного возраста, который находится между детством и зрелостью. Настаивать на послушании без рассуждений — ошибка, которую многие родители совершают в обращении с детьми в это время. Все, что нужно делать детям, — выполнять свои обязанности, слушать простые приказы: «Иди, когда тебя зовут» и «Делай, что тебе говорят!» Но мудрый родитель потакает желанию независимости и постепенно превращается из господина и повелителя в друга и советчика для своего ребенка. Если я ошибаюсь в моих рассуждениях, вспомните, это именно
— Недавно я услышала историю, которая случилась в Нюрнберге три или четыре года назад, — сказала Маргарет. — В огромном особняке, что был когда-то одновременно и жильем, и складом, жил одинокий богатый человек. Говорили, что у него был ребенок, но никто не знал этого определенно. В течение сорока лет этот слух то возобновлялся, то затихал, никогда полностью не пропадая. После смерти владельца особняка выяснилось, что это правда. У него действительно был сын, взрослый человек с неразвитым умом маленького ребенка. Отец воспитал сына таким странным образом, желая спасти его от искушений и ошибок. Но конечно, едва этот великовозрастный ребенок вернулся в мир, оказалось, что каждый дурной советчик имеет полную власть над ним. Бывший затворник не мог отличить добро от зла. Его отец сделал грубую ошибку, воспитав его в неведении, полагая, что тем самым сохранит его невинность. А спустя четырнадцать месяцев городские власти вынуждены были взять над найденышем опеку, чтобы спасти его от голода. Он даже не мог просить милостыню.
— Я сам использовал сравнение, предложенное вами, мисс Хейл, так что я не должен жаловаться, если ваша улыбка превратится в оружие против меня. Но, мистер Хейл, когда вы привели нам в пример мудрого родителя, вы сказали, что он потакает своим детям в их стремлении к независимости. Сейчас, конечно, не то время, чтобы стремиться к независимости во время работы. Я едва ли понимаю, что вы тогда имели в виду. Но я скажу, что, если хозяева будут посягать на независимость своих рабочих за стенами фабрик, я первый воспротивлюсь этому. То, что рабочие трудятся на нас по десять часов в день, не дает нам права вмешиваться в их личную жизнь. Я ценю мою собственную независимость так высоко, что не могу представить себе большего унижения, чем вмешательство постороннего человека, беспрестанно указывающего, советующего и поучающего меня, даже тщательно планирующего мои действия. Он мог бы быть самым мудрым из людей, самым влиятельным, я бы равно воспротивился и возмутился его вмешательством. Я полагаю, что это чувство сильнее на севере Англии, чем на юге.
— Простите, но не из-за того ли это происходит, что нет и не было никакого равенства, ничего подобного дружбе между тем, кто советует, и тем, кто слушает эти советы? Потому что, если каждый человек вынужден сражаться в одиночку, если его преследуют зависть и ревность собратьев, ему трудно оставаться христианином.
— Я только констатирую факт. С сожалением я должен сообщить, что у меня встреча в восемь часов и я должен просто принять факты как есть, не пытаясь объяснить их; здесь нет выбора — факты должны быть приняты.
— Но, — сказала Маргарет тихим голосом, — мне кажется, это существенно меняет дело.
Мистер Хейл сделал ей знак молчать и позволить мистеру Торнтону закончить.
Он уже поднялся и собрался уходить.
— Вы должны позволить мне объясниться. Есть ли у меня право навязывать любому человеку из Даркшира свое мнение о том, как ему действовать и поступать, просто потому, что он продает свой труд, а у меня есть деньги, чтобы купить?
— Ни в малейшей степени, — ответила Маргарет, решившись произнести только одно это. — Ваши деньги тут не играют роли. Но вы — человек, который имеет над другими людьми безмерную власть просто потому, что ваши жизни и ваши состояния так неразрывно и тесно переплелись. Вы можете отрицать эту власть, но это ничего не изменит. Бог создал нас так, что мы зависим друг от друга. Мы можем игнорировать нашу зависимость или закрывать на нее глаза, говоря, что дело лишь в выплате заработка за неделю. Но факт остается фактом. Ни вы, ни любой другой хозяин не можете жить и работать в одиночестве. Самый гордый и независимый человек
— Довольно сравнений, Маргарет. Ты уже однажды убедила нас, — сказал мистер Хейл, улыбаясь, но все же чувствуя неловкость, что они задерживают мистера Торнтона против его воли; однако в этом он заблуждался, потому что самому Торнтону нравилось слушать Маргарет, хотя ее речи и возмущали его.
— Скажите, мисс Хейл, на вас саму когда-нибудь влияли? И если вы когда-либо осознавали, что на вас влияют другие люди, а не обстоятельства, те, другие люди действовали прямо или косвенно? Они пытались уговорить вас, приказать действовать правильно, наставляли вас? Или они были простыми, настоящими людьми, выполняли свой долг, и делали это решительно, не задумываясь о том, какое впечатление производят на вас их поступки? Если бы я был рабочим и если бы я видел ежечасно перед собой честного, пунктуального, сообразительного и решительного хозяина (а рабочие еще более наблюдательны, чем слуги), разве не было бы это для меня лучшим уроком, чем все слова и советы? Я не хочу думать слишком много о том, что есть я сам, но я полагаюсь на честность моих рабочих, на их откровенность и не стану прибегать к уловкам, которыми пользуются другие владельцы фабрик, чтобы утихомирить и обмануть забастовщиков. Мои рабочие и так знают, что я презираю бесчестную выгоду и обман. Можно прочитать целый курс лекций на тему «Честность — лучшая политика», но словами не заменить жизнь. Нет, нет! Каков хозяин, таковы и рабочие, если они не станут слишком умничать.
— Это великое признание, — сказала Маргарет, смеясь. — Значит, когда я вижу, как рабочие ожесточенно и упрямо отстаивают свои права, я могу с уверенностью заключить, что их хозяин таков же, как они, и что ему неведомо чувство сострадания, чужда доброта и что он заботится только о самом себе.
— Вы, человек посторонний, просто не понимаете, как работает наша система, мисс Хейл, — возразил он поспешно. — Вы полагаете, что рабочие — комки теста, которым мы можем придать форму по своему усмотрению. Вы забываете, что мы имеем дело с ними на протяжении меньшей части их жизни. Кроме того, обязанности промышленника включают в себя не только заботу о рабочей силе. Мы ответственны за коммерческую деятельность в целом, что превращает нас в первопроходцев, открывающих новые перспективы цивилизации.
— Мне сдается, — сказал мистер Хейл, улыбаясь, — что вы могли бы немножко расширить перспективы цивилизации и в своем городе. Рабочие Милтона погрязли в невежестве и язычестве.
— Они такие, — ответил мистер Торнтон. — Розовой водичкой их не вылечишь. Вот из Кромвеля вышел бы превосходный владелец фабрики, мисс Хейл. Жаль, что его нет здесь, чтобы подавить эту забастовку за нас.
— Кромвель не мой герой, — ответила она холодно. — Но я пытаюсь примирить ваше восхищение деспотизмом с вашим уважением к независимости характера в других людях.
Он покраснел, задетый ее тоном:
— Я предпочитаю быть твердым и ответственным хозяином для рабочих в те часы, когда они работают на меня. Но эти часы истекают, и наши отношения прекращаются. И вот тогда я отношусь к их независимости с таким же уважением, как и к своей собственной.
Мистер Торнтон молчал минуту, так как был очень раздосадован. Но вскоре он сумел совладать со своими чувствами и пожелал мистеру и миссис Хейл спокойной ночи. Затем, приблизившись к Маргарет, сказал вполголоса:
— Я много чего наговорил вам сгоряча в этот вечер и, боюсь, выражался довольно грубо. Но вы же знаете, что я всего лишь неотесанный милтонский фабрикант. Вы простите меня?
— Конечно, — ответила она, улыбаясь.
Он с мрачным беспокойством глядел на ее очаровательное, освещенное солнцем личико и лишь слегка просветлел, заметив, что от ее ледяной суровости, порожденной их спором, не осталось и следа. Но она не протянула ему руку, и он опять счел это знаком пренебрежения, порожденного гордостью.