Сетевые публикации
Шрифт:
Ничего более важного, нежели этот опыт и победа над нацизмом — в истории XX века не случилось; и можно сколько угодно кривиться на особый русский путь — но он вот таков. им вообще-то следует гордится.
Поиском национальной идеи занималось правительство Троекурова-Ельцина, когда, восстав с бодуна, мятежный секретарь обкома требовал смысла в жизни — они искали, но не обрели. Им в это время сообщили авторитетные источники, что особого пути и национальной идеи ни у кого не имеется, а есть некая интернациональная идея, причем это не гуманизм, но свободный рынок.
Авторов этого феноменального утверждения до сих пор числят в мыслителях, вместо того, чтобы изолировать от общества в доме для
Национальная идея у России безусловно есть, формулируется она предельно просто. Связана она с географическим и историческим развитием страны, с тем фактом, что нищего, замерзшего и бесправного населения в сто раз больше, нежели людей привилегированных. Соответственно, национальной идеей является взаимная ответственность, единство с теми, кто не в состоянии защитить себя. Знаменитая триада «православие-самодержавие-народность» — описывала лишь одно из возможных прочтений этой национальной идеи. Если для Америки или Англии — в силу исторически сложившихся обстоятельств, национальной идеей является индивидуальная свобода, то для России национальной идеей является защита униженных и оскорбленных. И говоря шире — защита другого вообще. Россия не живет для себя, это ее беда и это ее счастье. Это и есть ее особый путь. Этой идеей были озабочены Толстой, Достоевский, Маяковский, Пушкин, Петров-Водкин, Филонов, Соловьев, Вернадский, Суриков, Ключевский.
Понятно, что такой путь не может вызвать сочувственного понимания у человека, чей бойкий разум устремлен к обладанию сокровищами мира, причем явленными не в праведности и знаниях — а в вещах более осязаемых.
Если направление развития более привлекательное для людей практической складки: приватизация природных ресурсов, частная собственность на недра, и так далее.
А какой из этих путей считать достойным — личное дело каждого.
Балдеешь, падла? (17.05.2012)
Есть такой анекдот. Вышел из тюрьмы урка, идет по улице. Весна, солнце, хочется новой чистой жизни. Видит: девочка в песочнице играет. Подошел, погладил, говорит: Балдеешь, падла?
Соль анекдота в том, что раскаявшийся преступник не владеет словарем, пригодным для новой жизни.
Так и с миром. Вообразить, что новые хорошие победят старых плохих не получается, потому что новых хороших — нет.
Художественного авангарда больше нет, не существует в природе. Авангард был задуман как язык свободно меньшинства, а стал языком сервильного большинства. Авангард был задуман ради изменений мира — а существует ради стабильности и нужд декорации. Авангард звал к социальной справедливости, а стал предметом рынка праздных богачей. Одним словом, авангард изменился до противоположности.
И пес с ним, не жалко. Но хуже то, что авангард был языком сопротивления — и вот этот язык присвоили власти. А другого языка сопротивления нет, не существует.
Возникла смешная ситуация: борец открывает рот, чтобы спеть «Интернационал», а у него изо рта вырывается «Боже царя храни».
Некогда Маяковский написал про улицу, которая «корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать». Вот и сейчас так: был язык, да скурвился.
И с интеллигенцией не лучше.
Русский интеллигент появился как адвокат бессловесного народа, как защитник униженных и оскорбленных перед властью и богатством. Интеллигент стоял между сильными мира сего — и народом, и защищал народ. А потом передумал. Кончилось дело тем, что образованные люди подались в обслугу к богачам и власти — и народ для них стал балластом. Название «интеллигент» существует — но обозначает только то, что данный индивид не умеет ничего делать руками. «Был класс да съездился», сказал некогда Шульгин про дворянство.
И совсем плохо обстоит с так называемыми левыми радикалами.
То есть, некое движение, именуемое «левым» существует, и даже партии анархистов или коммунистов имеются, радикальные взгляды высказывают: мол, даешь общественную собственность или еще что-то такое судьбоносное — но это все клоунада.
Ни левых теоретиков, ни левых философов в мире сегодня практически нет. Ведь это же аховая работа требуется, столько вещей надо продумать.
Есть 94-летний великий историк Эрик Хобсбаум, он начинал как марксист, но быть марксистом — не значит быть левым, это просто значит не быть идиотом и понимать, что Маркс — такой же мыслитель, как, например, Гегель. Эрик Хобсбаум — обыкновенный академический ученый; масштаб ставит его вне партийности.
Есть, конечно, более оживленные деятели. Например, имеется Славой Жижек — который называет себя философом и ездит по семинарам, но он никакой не философ, а обыкновенный болтун, а возможно и сумасшедший. В голове у Жижека — каша (извините мне каламбур), он такой же точно философ, как московский концептуалист — художник. Это крайне типичный пример. За прошедшие тридцать поганых лет левые болтуны научились себя продавать правому рынку — то есть, привыкли участвовать в научно-популярных дискуссиях, посещать биеннале, хавать подачки от галеристов и прочего жулья. Они очень хотели безопасной славы бунтарей, приучились быть на подтанцовке, бойко врать про социализм, — и получать от правых гонорары. Это развратило левый дискурс совершенно.
Времени учиться у них не было.
Совсем не хочется говорить о левой экономике — поскольку это нонсенс.
Поэтому, думая о сегодняшней ситуации в мире, надо понимать, что гнилое — все. И справа, и слева.
Если завтра — трудно представить, разве что в виде кошмара на ночь — некие гипотетические левые возьмут власть, они не смогут связать двух слов, не смогут написать ни единого декрета, не сумеют спланировать хозяйство на пять лет вперед.
Нет левого искусства (авангард — есть рыночная игрушка для рантье), нет левой философии (жижики давно стали клоунами для биеннале), нет левой интеллигенции (а правой интеллигенции не бывает по определению), нет левой экономики — вообще ничего нет.
Если и находится лейборист, то он оказывается ловкачом Блером, а если кто и говорит про «левый поворот», то ворюга и олигарх.
Вот так обстоит дело с современным миром. Поворачивать налево необходимо, направо пути нет, а поворачивать-то некому. Требуется найти слова, а говорить разучились.
Дом с мезонином (19.05.2012)
Определений фашизма много — от крайне простого, принадлежащего Георгию Димитрову («фашизм — это неограниченная власть финансового капитала») до расплывчатого, данного поэтом Рубинштейном («демонстративное беззаконие прикрывается декоративной конституцией»).
Либеральный поэт в первых строках манифеста указывает на то, что фашизмом теперь называют, что угодно, а затем подтверждает это положение, назвав фашизмом что угодно еще раз — и это типично.
Мешает пониманию то, что слово «фашизм» не обозначает принципа отличного от других общественных законов: собирание народа в единую связку и есть смысл любого общества. Даже в «открытом» обществе законы общежития не могут быть эластичными, иначе в домах адвокатов не будет света, а у булочников засорится водопровод. Обличители фашизма указывают на крайнюю степень насилия над индивидом ради процветания коллектива. Это расширительное толкование — таким образом, надо признать, что в Древнем Египте был фашизм, хотя Рамзес об этом не подозревал.