Сестрёнка Месть
Шрифт:
– Я не разбираюсь в экономике, но, кажись, аналитики «ИмКом-Капитала» плохо знают реальность… – сказал я. – Всем надо перевезти именно грузы, я не вижу никакой стагнации.
– Ага, – согласился Димон. – А те объявы, которые не о перевозке, явно от контрабандистов.
– Или от жандармов, которые притворяются контрабандистами, чтобы выловить нерадивых аэронефщиков.
– Или вот ещё, мура какая-то, – Димон ткнул в объявление. – Какие-то экологические активисты хотят установить на аэронефе помпу и выкачать химические отходы
Я прочитал другое объявление:
– ПВК «Новые Дельфины» ищет частного перевозчика на аэронефе с большими холодильными камерами.
– Явно нужно будет вывозить трупы с мест боевых операций пэвэкашников, – сказал Димон. – Неплохо платят, кстати.
– Но масштабироваться до труповозки мы не будем.
– Ха, но если верить твоему рассказу про инфетку, вы уже возили труп в холодильнике.
– Это была разовая акция.
– Тогда вот что надо, – Димон ткнул пальцем в объявление.
Я прочитал текст и кивнул:
– Зашибись. Наконец-то и от тебя, старпом, польза.
3
Вся судовая команда «Сестрёнки» стояла перед открытыми воротами трюмовой гондолы. Вместо погрузочного крана, к ней приставлен передвижной трап с эскалаторной лестницей, который мы взяли в аренду у авиадрома.
– Команда, – сказал я. – Предстоящий рейс будет особенный… Поэтому я попросил вас облачиться в парадную форму.
– Тьфу-ты ну-ты, белые комбезы – это парадка, штоль? Детский сад.
– Весьма надеюсь, – повысил я голос, – что и команда разделяет моё стремление масштабироваться. Переброска грузов – это не единственное применение аэронефа. Нельзя всё время жить в рамках навязанных стереотипов. Это не мои слова, а нашего гостя…
На эскалаторе показалась голова пассажира.
– Итак, встречайте…
Гость полностью поднялся по эскалатору и сделал несколько шагов по трюму. Генриетта захлопала в ладоши и завизжала:
– Мирон Матьё! Иисус-дева-мария! Сам Мирон Матьё!
Генриетта настолько неожиданно преобразилась, что я испугался. Она бросилась к гостю навстречу. Мирона заслонили два охранника, поднявшиеся на борт вместе с ним. Генриетта рыдала и тянула руки:
– Мирон… Твоя музыка изменила мою жизнь!
Лев Николаевич озадаченно почесал голову:
– Мирон, мать ево, хто?
– Мирон Матьё, – пояснил Димон. – Шансонье и композитор группы «Тет-Ронд». Вы слишком старый, чтобы знать. Он голос нашего поколения.
– Тьфу-ты ну-ты, какого поколения? Он тебе в отцы годиться. И рожа какая-то кривая. Что у него с глазом?
Мирон Матьё подошёл к нам, не обращая никакого внимания на Генриетту:
– Рожа у меня получше вашей, дедуля. Как и слух. А глазное яблоко парализовано после того, как в шестнадцать лет, меня избил контролёр Имперской Высочайшей Ревизии, которому не понравились бунтарские тексты
– Тю, меня в шестнадцать пьяный пэвэкашник саблей по животу полоснул, – невпопад ответил Лев Николаевич и ушёл. Давно я не видел его таким сконфуженным.
Прохор Фекан не смутился от присутствия Мирона Матьё. Кивнул мне и отправился в рубку, готовиться к отчаливанию.
По эскалатору поднялись грузчики, за ними приехала гора ящиков с аппаратурой. Пока грузчики растаскивали ящики, прибыли музыканты «Тет-Ронд». Генриетта переключилась на них. По очереди музыканты расписались у неё на руках и животе, для чего она бесстыже расстегнула комбинезон.
Я тут же услышал горячий шёпот Димона в моём ухе:
– Зырь, сисяндры у неё ничошные, оказывается.
Я отвернулся и обратился к великому шансонье:
– Позвольте, мосье Матьё, я покажу вам каюту…
– Подожди, капитан, ещё не все собрались, – отозвался Мирон Матьё.
По эскалатору поднялась толпа, пёстро разодетых людей. Одни были наряжены под «выживанца» – самодельные доспехи, шлемы и жилетки с шипами. Другие носили ханаатские рубашки и халаты с военными гербами, за которые в Империи можно и схлопотать по шее, если напорешься на патриота. Третьи вообще ничего не носили, кроме обтягивающих белых трусов и полиэтиленовых курток. Кажется, этот стиль назывался «остральен», то есть под австралийцев.
Были в толпе девочки в коротких платьицах, специально меньше на размер. И мальчики в шортах до пупа и сандаликах на босу ногу. Мальчики усиленно курили, поигрывая игрушечными лопатками и ведёрками, а девочки сосали леденцы. Чёртовы инфетки да инфеты!
В замешательстве я обратился к великому шансонье:
– Пардон, у нас нет места для всех этих людей…
– Какие ещё люди? – отозвался Мирон Матьё. – Вы где скот перевозите?
– Здесь, в трюмовой гондоле.
– Обеспечьте скотам лежбище в трюме и достаточно.
«Скот» курил и хохотал. Над ними даже держалось облачко пыли, как над стадом овцекоров. С тою разницей, что это была пудра.
Я приступил к размещению «скота», но хотя бы не установил перегородки в стойлах, как это делали с овцекоровами. Тогда я и представить не мог, во что превратиться «Сестрёнка Месть», когда это стадо зайдёт на борт. Перегородки бы всё равно не помогли…
4
Вот что произошло на следующий же день.
Димон пропал из рубки сразу же, как мы отчалили от авиадрома Северск-5. Через камеры наблюдения я видел, как он прошёл по трюмовой гондоле. Присоединился к одной группе «скотов», потом к другой. У одних выпил алкоситро, у других вынюхал пару дорожек пудры. Потом сел в тесный круг и стал слушать музыку из переносного патефона. Подпевал в такт, хлопал в ладоши и лапал девушек. Одни шлёпали его по щекам и уходили, другие позволяли ему просовывать руки в их трусики.