Сержант милиции
Шрифт:
— Спасибо, Валентин Егорыч. А что касается бригады — не сумлевайтесь. Ребята у меня наши, уральцы.
Когда Илья Филиппович спустился с крыльца конторы, к нему подошел молодой рабочий из бригады. Ни слова не говоря, он стал ощупывать рубец на ремне полевой сумки.
— Ловко! Ловко тебя чикнули, Илья Филиппович. Расскажи!
— Чего расскажи?
— Как чего? Говорят, в Москве тебя чикнули и в вагоне чуть не зарезали. Я ведь тоже в отпуск скоро иду.
— Да ты что пристал? Откуда ты это взял?
— Как откуда? Митрошкин нам таких
— Митрошкин? — покачал головой Илья Филиппович. — Эх ты, голова садовая, нашел кого слушать! Я ему арапа заливал, а он и вправду — рот разинул. И понес, и понес по заводу, как баба.
Лицо Ильи Филипповича вдруг стало серьезным. Сдвинув брови, он продолжал:
— Съездил на все сто. Кругом порядочек и все двадцать четыре удовольствия. Скажу тебе прямо — тот, кто в Москве не бывал — тот многого не видал.
— Ну, то-то. А я уже было все свои планы кувырком…
— Хватит, хватит болтовни, — обрезал рабочего Илья Филиппович. — Разговорчики потом, а сейчас смена. Перед новым инженером, Петруха, смотри не ударь в грязь лицом.
— Будь спокоен. Ну, а как он мужик, ничего? — помедлив, баском спросил Петруха.
— Да как будто настоящий.
Прогудел гудок. Через минуту заводской садик был уже пуст.
46
Директор Н-ского завода на Урале был человек строгий. Всегда выбритый и в наглухо застегнутой темной полувоенной гимнастерке, он одним своим видом дисциплинировал окружающих. А небольшая начинающаяся полнота при высоком росте и широких плечах пятидесятилетнего мужчины придавала ему еще большую солидность. На его письменном столе, как и во всем кабинете, не было ничего лишнего. Портрет Ленина, склонившегося над «Правдой», еще резче подчеркивал строгость рабочего распорядка директора.
— Лена, к двенадцати часам я вызывал Барышева, — сказал директор вошедшей секретарше.
— Он пришел, Сергей Васильевич.
— Попросите его.
Илья Филиппович в это время сидел на широкой лавке в комнате секретаря и, поглаживая свою серую лопатистую бороду, с опаской посматривал на дверь кабинета.
— Ума не приложу, зачем я ему потребовался? — сказал он уборщице, которая поливала цветы на подоконнике. — Неужели насчет Митрошкина? Вот беда мне с ним. Всю бригаду подводит. В воскресенье напьется, а целый понедельник куролесит. Никак не перевоспитаю.
— А ты к ипнозу своди его. Как рукой снимет. Моя кума своего возила зимой, с тех пор в рот не берет.
— Что ты говоришь?
— С места не сойти.
Илья Филиппович открыл рот и хотел спросить что-то еще, но в это время из кабинета вышла молоденькая секретарша и кивнула ему головой.
— Пройдите.
Илья Филиппович быстро встал, почти на цыпочках подошел к девушке и приложил к губам большой и шершавый, как корень, указательный палец.
— Барышня, — склонился он над девушкой и вежливо спросил: — одно только словечко —
Секретарша молча пожала плечами и села за машинку.
— Ну, а все-таки… Хоть знать, за что будут голову сносить?
— Не знаю, не знаю, — не глядя на Илью Филипповича, громко ответила девушка и принялась стучать на машинке.
Крякнув для смелости, Илья Филиппович твердыми шагами переступил порог.
— Здравствуйте, товарищ Барышев. Садитесь.
— Здравствуйте, Сергей Васильевич! — с достоинством знатного на заводе мастера ответил Илья Филиппович и пожал протянутую руку директора.
— Как жизнь?
— Не жалуемся.
— Как работа?
— Как будто справляемся.
— Илья Филиппович, у меня к вам просьба. Завтра к нам приезжает новый учитель. Поместить его пока некуда. Я слышал, у вас неплохая квартира?
— Живу, как Привалов. Пятистенный дом, восемь окон, а всего двое со старухой.
— Вы не можете на время уступить одну комнату для учителя?
— Сергей Васильич, об чем разговор — хоть две!
— Как с мебелью?
— О, — махнул рукой Илья Филиппович, — полная горница.
— Значит, договорились. Приготовьте со старухой уголок, а насчет платы не беспокойтесь. Платить будет завод.
— О нет, Сергей Васильич. Чтобы я со своего завода взял копейку? Нет, нет…
— Все-таки стеснят вас…
— Что ты, Сергей Васильич! Старуха будет рада без памяти. Она у меня одичала одна-то. Да и сам я по части культурного дела нет-нет да и перейму что-нибудь. Насчет политики потолковать. Как ни говорите, все-таки в одном доме. А он что, с женой и с ребятишками?
— Не он, а она. Молодая девушка, москвичка, только что окончила университет и вот едет к нам.
Илья Филиппович поднялся, заморгал, а потом широко развел руками.
— Да мы ее со старухой на руках будем носить. Заместо дитя родного жить будет!
— Спасибо, товарищ Барышев. Завтра возьмите мою машину и с комсоргом завода на вокзал. Московский поезд приходит в восемь вечера. А пока — бывайте здоровы.
Пожав руку директора, Илья Филиппович вышел.
— Попало? — спросила уборщица, которая теперь уже протирала окно.
— Мне? За что? Боялся, опять пошлют куда-нибудь по обмену опытом, — ответил Илья Филиппович. — А мне эти доклады — вот, как нож острый, — провел он ребром громадной ладони по волосатой шее. — Страсть не люблю выступать…
47
Никак Захаров не предполагал, что совещание работников милиции Московского железнодорожного узла, на котором собрались представители всех вокзалов столицы, так круто повернет его жизнь. Все, что наболело у него за три года работы, он высказал, выступая в прениях. Высказал смело и страстно. Бездушие и формализм Гусеницина был преподнесен с трибуны так едко и так образно, что не раз речь Захарова прерывалась то аплодисментами, то смехом.
— …Но Гусеницин, товарищи, не единица. За плечами Гусеницина стоят кадры куда крупнее…