Сержант милиции
Шрифт:
— Бинт с собой? — спросил Захаров маленького старшину, который только и ждал, чтоб ему дали какое-нибудь приказание.
— С собой, — услужливо и с готовностью выкрикнул он и стал раскрывать трясущимися руками свою сумку.
Ночью на темном пиджаке кровь была не видна. Карпенко сгоряча даже не понял, что его товарищ ранен.
— Перевяжите мне руку, — почти приказал Захаров маленькому старшине. — А вы, — обратился он к другому милиционеру, — скажите шоферу, чтоб немедленно подгонял машину к калитке. Она в переулке, у колодца.
— Есть, —
Одет Захаров был в штатское, и местные милиционеры никак не предполагали, что он равного с ними звания. Они считали, что имеют дело с большим оперативным начальником из Москвы.
К калитке подошла служебная машина. По команде Карпенко в ее черном зеве молча один за другим скрылись Князь, Серый и женщина.
Когда Карпенко закрыл дверцу на ключ, Захаров распорядился, чтоб один из милиционеров остался у дачи, пока не прибудет смена, а другой — немедленно сообщил о случившемся начальнику своего отделения. После этого он сел с шофером в кабину. Карпенко и сибиряк, стоя, примостились на крыльях.
— Давай, Костя, побыстрей. С рукой у меня что-то неладно, — сказал Захаров шоферу, когда они выбрались на дорогу.
Шофер перевел рычаг на предельную скорость. Машина со свистом, раскалывая лучами фар черноту ночи, понеслась к Москве.
45
Урал… Горная тайга на фоне чистого, без единого облачка, неба казалась такой сочно-зеленой, что вряд ли найдутся краски, которыми можно передать световые контрасты этой дикой и могучей красоты.
У подножья одного из отрогов хребта раскинулся своими корпусами крупный завод. В садике перед началом дневной смены было людно. По старой привычке рабочие пришли за полчаса до гудка.
— Что, Илья Филиппыч, сегодня первый день? — спросил молодой рабочий у Барышева — потомственного уральского рабочего.
— Как видишь.
— Как провел отпуск?
— По-всякому. Отчасти хорошо, отчасти так себе.
— Как поживает Москва?
— Ничего, поживает красавица. Только вот шпана еще водится.
— Да что ты?
— Э, брат. Ты вот съезди — посмотришь. Не успеешь оглянуться, как к тебе подсядет хлюст, заговорит зубы, а другой из-под тебя мешок цоп — и ищи свищи.
— Да ну?
— Вот тебе и ну! Ку-уда там, — махнул рукой Илья Филиппович. — Даже не почуешь. Видишь — не успел глазом моргнуть, как отрезали. Это я уже дома пришил, — показал он рубец на ремне полевой сумки.
— Ну, а ты что?
— Что я? За шиворот и в милицию.
— А потом?
— Известное дело, из милиции — в тюрьму! Не тронь чужое, не тобою положено, не на того нарвался.
— Вот это да!
— Это еще что! — разошелся Илья Филиппович. — Вот в вагоне ко мне один субчик сватался, вот это да! Я вроде бы притворился, что сплю, а сам себе в щелку одним глазом смотрю. Вижу, тихонько подкрадывается. Да не просто, а с бритовкой подкрадывается.
— Да ну?
— Вот тебе и ну. Ты попробуй съезди — без порток вернешься.
— Ну и что ты с ним, Илья Филиппыч?
— Что, что, известно что: за решетку, в первый вагон, рядом с паровозом. А вначале тоже за инженера себя выдавал. Да. Не скажи. Куда там!.. Мастера зубы заговаривать. Ох, мастера!
Илья Филиппович достал табакерку и насыпал на ладонь нюхательного табаку.
— А ты, Сашок, тоже хотел в Москву?
— Думал.
— Сам-то ты чей?
— Рязанский.
— О, брат, — махнул рукой Илья Филиппович и захохотал мелким смешком. — Уральцев, коренных уральцев вокруг пальцев обводят, а вашему брату, рязанцу, и носа туда нечего показывать. Видывал я рязанцев. Жидкий народ. Сиди уж дома, сверчок рязанский. В Верхнеуральске-то блудишь, а тоже мне в Москву!
В это время кто-то из рабочих с крыльца конторы позвал Барышева к инженеру. О том, что в его цехе теперь новый инженер, Илья Филиппович знал по рассказам, а каков он из себя — еще не видал.
Илья Филиппович открыл дверь конторы и часто-часто заморгал, как будто глаза чем-то запорошило. А когда переступил порог, то совсем опешил: в новом инженере он узнал того самого молодого человека, соседа по купе, которого принял за жулика.
— Здравствуйте, — робко кашлянув в кулак, проговорил Илья Филиппович.
— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Барышев. Садитесь, рассказывайте, как доехали?
— Ничего, слава богу, доехали, — переминался с ноги на ногу Илья Филиппович.
— Как сумка? Цела?
— Цела. Только вы меня простите, товарищ инженер. Немножко обмишурился. В Москве меня один, в ваших годах, так напугал, что я всю дорогу трёсся. Ошибку дал.
— Ничего, ничего, бывает. Вот что, Илья Филиппович, давайте познакомимся. Зовут меня Валентином Георгиевичем. Буду работать в вашем цехе сменным инженером. Признаюсь, опыта у меня совсем нет, только что со студенческой скамьи. Буду учиться у вас. Давно на заводе?
— Постом будет сорок семь. С шестнадцати лет пошел к Привалову. С тех пор только два раза бюллетенил, в тридцать восьмом две недели, в погреб упал, да прошлый год — три дня, по своей дурости, угорел в бане…
— Как бригада? Не подведете поначалу?
— Да что ты, Валентин Егорыч. В бригаде уральцы. Вы только скажите!
— Ладно, идите. Через десять минут смена. Готовьтесь.
Илья Филиппович направился к выходу, но в дверях вдруг остановился и стал мять в руках картуз.
— Только вы, Валентин Егорыч, про мою оплошность в вагоне не рассказывайте. Ребята у нас вострые, засмеют. А мне, как бригадиру, сами понимаете, авторитет ронять нельзя.
— Не беспокойтесь, Илья Филиппович. Об этом я и для себя забуду. Вот моя рука, — и инженер подал руку бригадиру.