Сердце Малого Льва
Шрифт:
– Так... Миранде - хризантемы, девчонке - розы. Кера отсалютуешь головой, низко не
кланяйся. Много не улыбайся. Со слугами не здоровайся, это не принято. Брюки и сапоги
черные, пиджак белый. Увидишь зеркало - не смотрись, это дурной тон... что еще?
Останешься с этой принцессой наедине - проверь, заперта ли дверь. Слуги здесь очень
любопытные.
Льюис вспыхнул.
– Ты что!
– возмутился он, - мы вовсе не собираемся запираться! Анастелла хочет
нарисовать
– Портрет?
– насмешливо посмотрел на него дядя Рой.
– Конечно!
Они сидели в маленьком кафе недалеко от общежития. На круглом малахитовом столике
дымились чашечки кофе, за прозрачной стеной золотились от полуденного солнца яркие
осенние клены. Все было хорошо, как и должно быть, все шло только к лучшему, но
разговор становился неприятным. Старший друг явно не понимал благоговейного
отношения Льюиса к Анастелле.
– Она тебе что, не нравится?
– Нет, очень нравится.
– Ну? И долго ты будешь развлекать ее разговорами?
– Дядя Рой...
– Знаешь, женщины этого не любят. Всему свой срок, малыш. Есть время разговоров, а
есть время действий. Смотри, не перетяни.
Льюис покраснел. Он ненавидел за собой эту особенность, но ничего поделать не мог,
краска смущения сразу бросалась ему в лицо.
– Она же чужая невеста. Как я могу!
– 75 -
– Да хоть бы чужая жена!
– выразительно посмотрел на него дядя Рой, - ты что, сдался
без борьбы? Да ради женщины можно мир перевернуть, а ты сидишь тут и краснеешь как
девица!
– Ты ее не знаешь, - потупился Льюис, - она сама ничего не хочет.
– А ты пробовал?
– Нет. Это невозможно! Она... такая неземная!
– Это ты не от мира сего, парень.
После разговора остался неприятный осадок. Льюис пришел к себе, вымылся,
причесался, оделся, как советовал дядя Рой, потом в приступе какой-то тошноты всё это с
себя снял и надел просто джинсы и свитер. «Ради женщины можно мир перевернуть!» А как?
Он всё делал не по правилам. Никаких цветов дамам не подарил, какие букеты от нищего
студента? С хозяином расшаркивался долго и почтительно, улыбался до ушей и здоровался
со всеми слугами.
Замок у Кера был не столько шикарный, сколько утонченно красивый. Сам он довольно
мирно выглядел в домашнем халате, в кресле-качалке у камина. Миранда была очень
приветлива и ласково смотрела такими же серыми как у ее дочери глазами. В общем, всё
обошлось. Он думал, будет хуже.
– Мы пойдем в мастерскую, - объявила Анастелла, - я хочу Льюиса нарисовать.
– Иди, детка, - улыбнулась ей
После такого доверия Льюис вообще зарекся даже думать о чем-то плотском. Они
поднялись по широкой лестнице на второй этаж.
В мастерской он увидел ее картины. Они были разные, не только цветы и бабочки. Были
мосты, дома, кленовая аллея, фонари в ночном саду, портреты, облака над крышами... Все
было немножечко ярко и немножечко наивно, словно опытной и твердой рукой рисовал
ребенок.
Анастелла посадила его на стул, а сама спряталась за мольбертом. Льюис видел только ее
ноги в сиреневых туфельках и край короткой пестрой юбки. Если б не дядя Рой со своими
речами, он бы и внимания на это не обратил, а теперь невольно изучал изгибы ее узких
коленей.
Честно говоря, это были не самые красивые и не самые соблазнительные ноги в мире,
обыкновенные худые девчоночьи ножки. Были на свете и женщины в тысячу раз более
ослепительные. Но он любил эту, с серыми глазами, с белесыми ресничками, с мелкими
веснушками на вздернутом носике, с открытой милой улыбкой и со всеми ее детскими
рисунками.
Анастелла так внимательно смотрела на него, выглядывая из-за мольберта, что стало не
по себе. Предательская кровь снова бросилась к лицу. Льюис почувствовал, как горят его
щеки.
– Мне жарко, - сказал он, чтобы как-то оправдать свой румянец.
– Вообще-то, да, - согласилась она, взяла пульт и немного раздвинула стекла боковой
стены.
– Так нормально?
– Да, - хрипло ответил он.
– Ты плохой натурщик, Лью, - заметила она, - все время вертишься и ерзаешь.
– А меня никогда и не рисовали, - оправдался он.
– Странно... ты такой красивый.
– Я себе не нравлюсь. Я какой-то незаконченный.
– Да?
– Анастелла улыбнулась, - а у меня уже законченный. Правда, пока только в
карандаше. Я не могу сразу красками. Хочешь посмотреть?
Льюис встал. Он не ожидал, что это будет так быстро. Минут двадцать от силы.
– Нравится?
– с волнением спросила юная художница.
У него даже дар речи пропал от того, что она там изобразила. На рисунке был он и не он:
бог Дионис в лавровом веночке, в набедренной повязке и с гроздью винограда. Льюиса
просто бросило в жар от этого рисунка. Он даже мысленно не смел ее раздеть, а она вот так
откровенно сделала это на бумаге!
– 76 -
– Это я?
– только и мог выговорить он.
– Ты, - сказала Анастелла, - я не могу как тетя Сия уставить весь дом твоими статуями,