Сердце Фатимы
Шрифт:
Беатриче распахнула дверь. Томас стоял бледный как мел. В дрожащих руках он крутил мобильник. Увидев ее, он изумился и облегченно вздохнул. Беатриче в этот момент удивилась не меньше его. Из мобильного телефона доносилось: «Алло? Алло? Где?..»
– Я… здесь, все в порядке. Извините за беспокойство. И спасибо… – Он захлопнул крышку мобильника и сунул его в карман кожаной куртки. – Беатриче, я…
– Входи. – Она сделала шаг в сторону, пропуская его в дом.
– Извини за вторжение, но… – Он закашлялся, внимательно оглядывая
Беатриче на минуту задумалась. Все ли у нее в порядке? Она только что вернулась из путешествия, где получила сокровище, которое отныне будет хранить как зеницу ока. Она оставила в прошлом любимого человека. Она еще не знает, вернулась ли домой ее дочь. Все ли у нее в порядке? Нет. Она почти на грани безумства. И в то же время все сложилось не так уж плохо – учитывая ситуацию, в которой она недавно находилась.
Беатриче пожала плечами и предложила Томасу присесть.
– Твои родители звонили в больницу, – сказал он, теребя в руках пачку сигарет. – Они не знают, что делать, сказали, что ты срочно поехала домой – выяснить что-то, связанное с состоянием Мишель. Они много раз звонили тебе, но ты не брала трубку.
Беатриче почувствовала, как у нее защемило в груди.
– Что?.. Что с Мишель? Что-то случилось?
– Нет. Состояние девочки без изменений – по крайней мере, так было полчаса назад. Они очень беспокоятся за тебя. – Томас провел рукой по волосам. – Я пытался их успокоить. Но когда я тебя видел в последний раз, ты была вне себя, и я боялся, что ты…
Беатриче улыбнулась. Томас Брайтенрайтер, как ей казалось, самый холодный и черствый человек в их отделении, гроза студентов и медсестер, сидел перед ней в таком состоянии, будто был на грани нервного срыва. Он так трогательно выглядел в непривычной для себя роли отчаявшегося… Кого? Коллеги? Друга? А может, кого-то еще?
– У меня все в порядке, – сказала она, взяв из его рук смятую пачку сигарет.
– Ты меня удивляешь, – заметил он. Беатриче знала, что он говорит всерьез. – Не представляю, как бы я сохранил трезвую голову, если бы Мишель была моей дочерью.
В этот момент зазвонил телефон. У Беатриче сжалось сердце. С каждой секундой она теряла контроль над собой.
– Томас, пожалуйста, подойди к телефону, – попросила она дрожащим голосом.
Он взял трубку, послушал и протянул ей.
– Твои родители звонят из больницы.
– Что случилось? – спросила Беатриче и посмотрела на Томаса широко раскрытыми глазами. – Что с Мишель? Томас, говори же! Я сейчас не выдержу…
Томас кивнул. Он теребил телефонный провод и трижды кашлянул, чтобы взять себя в руки. Затем спокойным голосом, каким обычно беседовал с пациентами, ответил:
– Беатриче не может подойти к телефону. Пожалуйста, скажите мне, я ей передам. – Он слушал, неподвижно глядя в окно и покусывая нижнюю губу, как обычно делал, когда не было в руках сигареты или шариковой
Он положил трубку. Беатриче показалось, у нее обострился слух, как у летучей мыши. Звук трубки, опущенной на рычаг телефона, грохотом отозвался в голове. Томас медленно повернулся. Она в страхе отпрянула. Ей хотелось закрыть уши, рот и глаза – только бы не слышать, не говорить, не видеть! Она взглянула на его лицо – оно осунулось и постарело, словно он переживал за Мишель как за свою дочь. По щеке скатилась слеза, губы дрожали.
«Это конец, – пронеслось у нее в голове. – Мишель не вернулась».
Стало вдруг совсем тихо. Смолк городской шум, доносившийся с улицы, перестали щебетать птицы, стихло биение сердца. Жизнь остановилась.
И тут она увидела его глаза. Коричневые, цвета молочного шоколада, они излучали тепло и радость. Медленно, выговаривая слово за словом, он наконец выдохнул:
– Все хорошо. Четверть часа назад Мишель проснулась.
Сидя на ступеньках лестницы своего дома, Беатриче смотрела на небо. Она почти не ощутцала холода этой апрельской ночи. Ей было так хорошо, словно она только что вышла из сауны или находилась на Сицилии – теплым июньским вечером, напоенным ароматом апельсиновых цветов и звенящим треском цикад.
Она наслаждалась первозданной красотой звездного неба. Было уже за полночь. Лишь изредка до нее долетали звуки проезжающих автомобилей. Почти во всех окнах соседних домов не было света. Неудивительно: завтра всем рано вставать, чтобы не опоздать на работу.
Невероятно. Всего сутки назад она вышла из дома в клинику, а двенадцать часов спустя ей на работу позвонила мать, сообщив, что Мишель в коме. Не прошло и пяти часов, как ее маленькая дочь проснулась. А ей казалось, что минула целая жизнь.
В кухне позвякивала посуда. От этого ей стало еще теплее. Томас готовил завтрак. Она не просила его об этом. Он делал это по собственной инициативе. А перед тем свозил ее на машине в детскую клинику, не оставляя ни на минуту, говорил с врачами, потом отвез домой. И то, что он сейчас орудовал на кухне, совсем не раздражало Беатриче. Ее раздражала лишь собственная слепота – как она могла так ошибаться в Томасе, считая его бесчувственным, высокомерным типом? Да, она ничего не понимает в людях!
– А вот и я! – Томас держал в руках две большие тарелки и бутылку вина, зажав под мышками два бокала. Он сунул ей тарелку в одну руку, фужер – в другую, налил красного вина и сел на ступеньку рядом. Раньше она не замечала, что ей нравится его запах – смесь Azzaro, сигарет и лекарств.
– Все хорошо? – спросил он.
Беатриче лишь покачала головой, не в силах сдержать улыбку при виде аппетитных бутербродов с сыром, ветчиной, томатами и огурцами. Единственное, чего ей не хватало, – черри-колы. Зато было красное вино – вполне достойная замена.