Сердце Дуба
Шрифт:
Марк Феллоуз приветствовал художника Джона Филдинга, который был старше, чем она помнила, но всё той же почти непринуждённой позы, которая, как она вскоре поняла, помогала его моделям чувствовать себя непринуждённо. Это было нелёгким делом в некоторых студиях, куда её водил сэр Грегори. Должно быть, он очень доверял ей, тогда как она сама была совершенно равнодушна.
Лорд Мейрик оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Высокий, с атлетическим телосложением, в дорогой одежде. Костлявое, ястребиное лицо. Сельский житель, возможно,
«При всём уважении к покойному сэру Грегори Монтегю, его картины не передают вам всей его красоты. Его голос был тихим, почти мягким. В отличие от руки, которая взяла её руку и коснулась его губ».
Ловенна увидела сопровождавшую его женщину, развалившуюся в одном из высоких позолоченных кресел. «Недостаточно удобно, чтобы привлечь туристов», — сухо заметил Монтегю.
Она обратила внимание на холст. Её собственное лицо, глядящее на неё, и всё остальное, грубо набросанное воображением художника. Это дало ей время. Женщина тоже оказалась совсем не такой, какой она её ожидала, даже в качестве случайной спутницы.
Мейрик говорил: «У меня есть ещё одна прекрасная картина с тобой, одна из самых откровенных, я полагаю. „Похищение Елены“». Он рассмеялся. «Я чувствовал только зависть!»
Она сказала: «Но не было ничего, что…»
Марк Феллоуз слегка передвинул арфу.
«Пока ситуация благоприятная, я думаю, нам следует начать».
Мейрик слегка поклонился.
«Пожалуйста, сделайте это. Я весь во внимании». Женщине он сказал: «Потерпите. Вам не нужно было сюда приходить».
Джон Филдинг уже наклонился над столом, выбирая и выбрасывая кисти.
«Ты помнишь, где все хранится, Ловенна».
Феллоуз крикнул: «Я вернусь через минуту», и двери захлопнулись.
Ловенна зашла за ширму и посмотрела из окна на укрытый внизу сад. Теперь он был весь зеленый, с редкими цветами, заросший и запущенный. Как и дом. В последний раз, когда она стояла за этой прекрасной старинной восточной ширмой, все листья были коричневыми или разлетались по ветру.
Она увидела халат, висящий на скамье, и поднесла его к лицу. Тот самый. Даже засохшая краска там, где она вытирала пальцы…
Она осознавала неотложность ситуации и была полна решимости не показывать этого. Голоса снова заговорили, но она проигнорировала их, отгородилась от них. Дело сделано.
Её платье лежало сложенным на скамье, рядом лежал ридикюль. Она увидела своё отражение в окне. Свободная блуза, босые ноги на половицах.
Она сознательно вошла в студию и ничего не почувствовала.
Как будто тебя направляют.
Когда Филдинг заговорил и коснулся ее плеча, это мог быть Монтегю.
Она сидела на табурете, и если бы протянула руку, почувствовала бы струны арфы. Как в тот день, когда Адам уехал, увидев её. Возможно, даже тогда он желал её. Она не должна думать: где он сейчас? Должна ли я всегда спрашивать, надеяться?
«Волосы должны быть свободными, более свободными. Ты ведь можешь это изменить, не так ли?»
Мягкие руки легли
«Вот так». Она услышала, как женщина что-то сказала, но руки остались на месте.
Другой голос: «Вы уверены, милорд?»
«Очень, очень уверен».
Она чувствовала его дыхание на своей шее, там, где волосы были откинуты в сторону, затем халат упал, и она почувствовала его пальцы на своей груди. Она вскочила на ноги, вцепившись в халат, пытаясь прикрыться. Смех, прервавшийся вздохом, и проклятие боли, и рука внезапно исчезла.
Как безумие. Или как сторонний наблюдатель.
Марк Феллоуз врывается в двойные двери, возможно, с подносом, полным осколков стаканов, обрушивающихся на пол. А Мейрик прижимает руку к глазу, пошатываясь от удара, который она всё ещё чувствовала, словно её саму ударили.
Мейрик кричал: «Сука! Я должен был догадаться!» Женщина тянула его за собой, кричала, смеялась или рыдала – невозможно было понять. «После этого можешь свистеть за свои чёртовы деньги!»
Филдинг ничего не сказал, стоя на холсте, опираясь одной рукой, словно защищая его.
Марк Феллоуз смотрел на двери, когда они хлопнули друг о друга.
«Если бы я хоть на мгновение задумался»
Она покачала головой. Позже всё станет ясно. Она снова подошла к окну и посмотрела на сад, затем на своё отражение. Нужно было сделать это сейчас, иначе она могла сломаться.
«Закончи картину. Для меня. Тебе заплатят».
Она повернулась с этой новой, холодной неторопливостью и вернулась к табуретке и арфе, провела пальцами по струнам, вслушиваясь в нежные звуки в полной тишине. Она знала, что остальные смотрят на неё, словно не в силах пошевелиться.
Она выгнула плечи и почувствовала, как халат упал ей на лодыжки.
Никакого страха. Его последний дар.
12. Самый длинный день
«Капитан, сэр!»
Адам Болито открыл глаза, но разум отказывался реагировать. Было слишком рано; он только что заснул. Но тёмная фигура рядом с креслом была реальна: белые пятна гардемарина были видны на тусклом фоне каюты.
«Спасибо, мистер Хотэм. Как раз вовремя».
«Утренняя вахта, сэр».
Адам позволил своему телу расслабиться, слушая приглушенные звуки корабля вокруг него и редкие глухие удары руля.
Четыре часа утра. И всё будет именно так: Монтейт стоял на вахте и следил за тем, чтобы получасовое стекло поворачивалось только тогда, когда через него пройдут последние крупинки. Никакого «подогревания стекла», чтобы сократить вахту для тех, кто на палубе. Он помнил, как ему самому велели это делать, когда он был похож на молодого Хотэма.
Он перевернулся и почувствовал, как корабль под ним оживает.
Медленно, неровно; ветер снова стих. Он взглянул на кормовые окна. Абсолютная тьма, но через несколько минут его разум полностью проснётся, и мрак рассеется.