Сентиментъ
Шрифт:
Дея старалась на неё не смотреть — здоровый Глашин аппетит вызывал неприятное чувство. Сама она смогла проглотить лишь кусочек, а Эрика совсем отказалась от завтрака и с отрешенным видом катала по столешнице шарик из хлебного мякиша.
— Вы ешьте, девчули! Это так вкусно! — Глаша потянулась за новым куском. — Обе вялые как воблы. На улице сразу ветром снесет. Погода ужасная. Такой ураган! И пыль. Прямо не зима, а не знаю что.
— У нас почти каждый год такая погода. — повздыхала Нина Филипповна. — Снег сразу же стаял.
— Вилы больше нет — и снега нет. — Глаша взмахнула ресницами и улыбнулась.
— Как нет? Совсем? — Нина Филипповна прижала руки к внушительному бюсту. — Вы хоть бы рассказали, что вчера было то? Девчонки ни словом не обмолвились. Да я и не тревожила. А узнать-то охота.
— Что было, то сплыло… — Глаша откусила от гренка и замычала. — До чего вкусно! Обожаю поесть!
— Глаша обезвредила Иду… — туманно отозвалась Дея. — Надеюсь, она больше никого не сможет заманить в свои сети.
— Обезвредила! Как это? — вытаращилась на неё Нина Филипповна.
— Чики-пики — и нету! — Глаша подмигнула бабке. — Девчули вам после всё обрисуют в красках. А я проститься пришла. Мы с Игорем отбываем.
— Что так скоро? Осталась бы еще. Куда вам спешить?
— Рада бы, но времени мало. Дела зовут.
— И далеко вы собрались?
— Как получится. — Глаша повернулась к молчащей Дее. — Ты хочешь что-то спросить?
— Да… Хочу… Про ваше родство с Идой.
— Вы поболтайте, а я к себе… — Эрике не хотелось ничего слушать Глашины откровения. Ей было всё безразлично. Даже о Саше она думала сейчас без сожаления.
— Детонька, ты не поела ничего! — крикнула Нина Филипповна вслед ушедшей Эрике. — Да что ж такое то, скажи ей, Дея!
— Ей сейчас нужно много пить. Отварчиков травяных. Настоечек. — Глаша оценивающе оглядела Эрику. — Воспользуйся книгой, Дея. Там много успокаивающих смесей.
— Я и без книги всё знаю. Мои сборы…
— Твои сборы не подойдут. Эрике нужно приготовить по рецептам из книги.
— Да в какой книге-то? — Дее сложно было сосредоточиться.
— Той, что нашлась возле лавчонки чудес. Кстати, тебе тоже отварчик из неё не помешает.
— Хорошо, — покорно кивнула Дея. — Посмотрю. заварю. Глаш, скажи правду — Рика… выправится?
— Не знаю. Полностью — точно нет. Общение с вилой оставляет на человеке след. К тому же она пила молоко…
— След? Какой еще след?? — тихо ахнула Нина Филипповна.
— Ты про те наросты? — поняла Дея.
— И про них. Но то физическое напоминание. Зачатки не случившихся крыльев.
— А есть другое?
— Конечно. Ты тоже его ощущаешь. Ведь так? Апатия. Тоска. Заторможенность. У тебя всё пройдёт, не бойся. А у Эрики — нет.
— И что же с этим делать?
— Живите и радуйтесь, что относительно легко отделались. Если есть возможность — уезжайте. Желательно
— Запереться в деревне? — с Деи в миг слетела апатия. — Ты понимаешь, что говоришь? Эрика молодая. У неё вся жизнь впереди!
— Если хочешь, чтобы она провела её в относительном комфорте и спокойствии — прислушайся к моему совету.
— Но неужели ничего нельзя…
— Нельзя. След останется с ней навсегда.
— А ты… ты же дочь вилы! И прекрасно себя чувствуешь в городе!
— О своих чувствах я умолчу. Не забывай — во мне её кровь. Чары на меня не действуют.
— Ты дочка… Иды Фёдоровны? — Нина Филипповна чуть не подавилась гренком. — Дочка вилы??
— Да. Я дочь вилы.
— Не знала, что он могут иметь детей. Она ведь не молоденькая уже. Когда же ты родилась-то?
— Давно. Я родилась… на стыке веков.
— В двухтысячном? — прищурилась бабка на Глашу. — Я думала, что тебе побольше, где-то ближе к тридцати.
— Нина Филипповна, дорогуша, не мучьте себя арифметикой. К чему вам точные цифры?
— Как это к чему? Чтобы знать! А тебе, что же, трудно признаться?
— Не люблю цифры. — поморщилась Глаша. — Посчитайте сами, если уж так приспичило. Начните с тысяча девятисотого года.
— С какого года? — Нина Филипповна застыла с приоткрытым ртом.
— Ты шутишь? — Дея подумала, что ослышалась.
— Я похожа на клоунессу? — Глаша намазала очередной гренок джемом и потянулась за сахаром. — Во мне кровь вилы, и время для меня тянется дольше, чем для людей. Поэтому я выгляжу еще ого-го… Как, собственно, и Ида. Ей очень, очень много лет…
— Нам бы так! — пробормотала Нина Филипповна. — Если это всё правда — даже не знаю, что и сказать! Дея, что ты молчишь? Ты веришь этому?
— Верю. После всего, что мне пришлось увидеть… — Дея передёрнулась. — Не понимаю только, как можно полюбить вилу. У них такие специфические лица! Жуткие и завораживающие одновременно!
— Завораживающие. Тут ты в точку. — кивнула Глаша. — Отец встретил Иду в конце девятнадцатого. Века. Подкараулил сходку вил где-то в горах. Бабушка говорила, что он с детства был одержим этими девами. Приставал, чтобы рассказывала про них. Отец был потрясающе красив и мужественен. И Ида не устояла. Увлеклась так, что согласилась стать его женой. А для вилы стать женой человека — значит навсегда отказаться от своей сути, лишиться главного — крыльев. Что и произошло.