Семья
Шрифт:
Но все — и молодые, и старые, — взирали на все характерным для супермодных людей оценивающим взглядом, и наблюдали за Кэт с крайним любопытством, когда она проходила мимо их столов, на восьмом месяце беременности, весящая на двадцать килограммов больше своего нормального веса и ужасно стесняющаяся собственной походки — этакого постоянного подрагивания и покачивания из стороны в сторону, которое, по ее мнению, придавало ей сходство с гигантским разжиревшим крабом. Усаживаясь в кресло напротив главного редактора, она вся съежилась, нервно задышала и засмущалась еще
Все книги и журналы для беременных наперебой заверяли своих читательниц в том, что изменения, происходящие с телом в период вынашивания ребенка, — некий экзистенциальный, расширяющий человеческие возможности вселенский опыт. Взять хотя бы некоторые заголовки: «Поздравляем! Ты беременна!», или «Сорок незабываемых недель!», или «В твоем теле варится славный пудинг!» Кроме того, там постоянно напоминали о «новых сексуальных изгибах тела». Но Кэт не ощущала себя роскошной женщиной, а уж о сексуальных изгибах тела, на ее взгляд, вообще не могло быть и речи. Наоборот, впервые в жизни она чувствовала себя неповоротливой и неуклюжей. Расплывшейся, непривлекательной и старомодной. Самой себе она казалась ожиревшей тушей, случайно попавшей в группу здоровья, все члены которой с крайней озабоченностью следят за своим весом.
По ночам располневшие груди мешали ей спать. Казалось, что она делит постель с двумя жирными незнакомцами, которые никак не могут успокоиться. И за все это превращение в Мать Слониху ей давалась одна-единственная компенсация: легкие толчки в животе, которые, как ей казалось, усиливались тогда, когда она ложилась отдохнуть.
— Итак, посмотрим ваши статьи, — сказал главный редактор. Не человек, а его тень, одетая в стиле ретро, слишком серьезная, чтобы улыбаться.
— Я могу делать и другую работу, — Кэт инстинктивно похлопала по своему животу. — Мне не обязательно поручать ресторанные интервью. К тому же, я знаю, что у вас уже есть критик по ресторанам.
— Трэвис? Да. И как он вам?
— О, он классно работает, ваш Трэвис. Мне нравится. Только немного… ядовито. Такое впечатление, что он ко всему испытывает отвращение.
— Да, он хороший. — Главный редактор пригладил свою козлиную бородку. — Я бы рад предложить вам кое-что на пробу, но в такой момент это затруднительно…
— В какой момент?
На его лице наконец-то появилась улыбка. Как у страдающей анорексией акулы.
— Как я могу поручать что-то человеку, который со дня на день собирается родить ребенка? Послушайте, у меня у самого есть дети. Два мальчика, трех лет и одного года.
«Кто бы мог в это поверить? — подумала Кэт. — Иногда мне кажется, что я — единственный человек на земле, кто решился завести ребенка».
— То есть скоро вы будете слишком заняты и у вас не останется время на то, чтобы набросать тысячу-другую слов в умном и непринужденном стиле. Разве вам не ясно?
— Да, но мне очень нужна работа! А рестораны я обходить не могу, потому что, как вы сами понимаете, уже слишком поздно…
Кэт сама себя одернула. Он, конечно, совсем не плохой человек, а после того как она узнала, что у него есть дети, то даже прониклась
Кэт выходила из редакции с таким чувством, словно весь мир бизнеса внезапно повернулся к ней спиной. Кроме того, она себя чувствовала слишком старой, и хотя многие в редакции были гораздо старше ее — все эти сорока-пятидесятилетние ловеласы, ветераны Ибицы, матерые завсегдатаи ночных клубов, стойкие и преданные посетители модных тусовок всех рангов и мастей, истинные поклонники необремененности — они каким-то непостижимым образом все казались младше Кэт, со своими оголенными талиями, свободным образом жизни и искусственно осветленными волосами.
Она снова похлопала себя по животу, погладила его вниз-вверх-вниз, словно говоря будущему ребенку: «Не беспокойся, малыш, все будет хорошо».
Поппи сидела на высоком стульчике и ела пальцами йогурт. Здесь же, на столе, стояла тарелка с виноградом — совсем рядом и одновременно вне досягаемости девочки, — в качестве поощрения за съеденный завтрак, или, на худой конец, за успешное размазывание его по лицу. Няня, огромная женщина родом с Ямайки по имени Милашка, радостно кудахтала над Поппи всякий раз, когда та захватывала своей ладошкой некоторое количество йогурта и отправляла его в направлении своего лица.
Сперва Милашка показалась Меган идеальной няней, лучше которой и желать было невозможно. Уход за Поппи она воспринимала не просто как свою работу — создавалось впечатление, что она испытывала к ребенку искреннюю привязанность. Меган была тронута до глубины души, когда увидела на столе у Милашки фотографию Поппи в рамке. Милашка была всем хороша, кроме одного-единственного, крошечного «но»…
Меган искренне желала, чтобы Милашка все-таки помнила о том, кто из них на самом деле является мамой Поппи. Вот Милашка засунула в рот ребенку виноградину.
— Милашка!
— Да, мадам?
— Разве ты не помнишь, о чем мы договаривались?
Молчание. Поппи рассматривала свою мать, не переставая жевать виноградину.
— Виноград надо очищать от кожицы!
— Да, но в кожице масса полезных веществ!
— Ребенок слишком мал.
— Как мал? Ей уже годик!
— Но ведь она родилась преждевременно! — напомнила Меган, начиная вскипать. — Сколько раз мы с тобой обсуждали этот вопрос? Когда речь идет о недоношенных детях, их возраст надо считать не от момента фактического рождения, а от того момента, когда они должны были родиться в условиях нормальной беременности!
В комнату вошел Кирк с огромным рюкзаком за плечами, набитым снаряжением для подводного плавания. Он поцеловал дочь в макушку.
— Мы едем на Песчаные скалы для ночного ныряния, — сказал он. — Не жди меня до завтра. Пока, Милашка!
— Пока, мистер Кирк.
Меган подошла к столу и взяла картонку с фруктовым соком.
— А это что такое? — спросила она.
— Как что? Яблочный сок. — Вид у Милашки был угрюмый и обиженный. Она нежно вытерла личико Поппи и, подняв ее со стульчика, взяла на руки.