Семья
Шрифт:
В его детстве бывали моменты, когда ему казалось, что этому наказанию не будет конца. Пьянству отца. Злости матери. Они нескончаемо пилили и пожирали друг друга живьем, день за днем, год за годом, причем с годами и десятилетиями пьянство одного и злость другой только усиливались.
С какой стати пил его отец? Потому что мать все время злилась. С какой стати злилась мать? Потому что отец пил.
Именно таким вспоминалось Кирку его детство, именно от него он все время убегал, бросил свою девушку в Австралии, затем обосновался в барах и отелях Филиппин. И только во время короткого пребывания в Лондоне он увидел перед собой смутный
Его отец был умеренным алкоголиком и, когда находился не под градусом, то представлял собой весьма приятного собеседника, доброго и заботливого папашу. По профессии он был таксистом и пил, собственно, только для того, чтобы утопить в вине некое смутное, зудящее чувство разочарованности в жизни. Мать была вспыльчивой женщиной, домашней хозяйкой, расточающей в супермаркете или у ворот школы дежурные любезные улыбки, но совершенно забывающей о всякой любезности за обеденным столом или на кухне, где она пронзительно вопила и бросала в отца всем, что попадалось под руку. Но Кирк не мог ее не любить: когда отца не было дома, или он лежал в коматозном состоянии после принятия «сногсшибательных шотландских капель», она становилась мягкой и нежной, сострадательной и гуманной. Особенно если речь шла о какой-нибудь приблудной собаке.
Когда Кирку исполнилось шестнадцать и он начал учить нырянию с аквалангом туристов и местных жителей, его родители, по идее, должны были расстаться. Но они почему-то не расстались, и, глядя на них, можно было уверовать в священную силу брака — или в столь же священный страх перед разводом.
Сидя в ресторане, Кирк вертел в руках фирменный коробок спичек: «Мамма-сан». Ему сказали, что здесь можно найти работу.
«Странное название придумали владельцы для своего ресторана», — думал он. Очевидно, они считали это название безошибочно азиатским: сочетание английского разговорного слова с уважительным японским «сан». Очевидно, им казалось, что это значит что-то вроде «глубокоуважаемой мамаши».
Но в барах Азии это название означало нечто совсем другое, а именно старую сутенершу, которая помогала мужчине найти на ночь девочку. Или на час. Или на пятнадцать минут в каких-нибудь затемненных ВИП-апартаментах. Именно такие сутенерши, которые представляли собой нечто среднее между заботливой бабушкой и опытной сводней, научили Кирка, что барным девочкам нельзя платить за секс — им надо платить за то, чтобы после секса они убирались вон.
Но теперь он считал, что свободного, рекреационного секса с него довольно. И продажного секса тоже. И секса с туристками-аквалангистками, с которыми после выныривания совершенно нет желания ни о чем разговаривать. Кирк почему-то верил, что теперь он созрел для оседлого образа жизни с этой необыкновенной девушкой с вечеринки — с доктором Меган Джуэлл.
Конечно, если быть честным, то иногда ему было трудно вспомнить ее лицо. Они оба были тогда немного пьяны. Но в памяти у него осталось достаточно, чтобы — как бы это объяснить? — она влезла ему под кожу, проняла его до мозга костей, так что даже на другом конце света, даже в постели с другой женщиной, даже занимаясь платным сексом, он не мог ее забыть, она не покидала его ни на минуту. Никто не может объяснить это чувство, однако и спутать его с чем-то другим невозможно. Кирк считал, что это чувство называется любовью.
Ему очень импонировало, что она врач. По существу,
Поэтому Кирк решил, что она и есть его судьба. Хотя в глубине души он подозревал, что это всего лишь некий фантом. К тому же ему вряд ли удастся найти ее в городе с десятимиллионным населением.
Кроме того, Кирк все время задавал себе вопрос, который, очевидно, задают себе все мужчины на свете, у которых в прошлом было бессчетное число любовниц: что будет, если после достижения желаемого ему снова захочется вернуться к прежнему образу жизни?
Женщины, с которыми встречался Рори, были младше его.
Гораздо младше. Он не планировал этого заранее, однако таковы были условия рынка, и его это вполне устраивало. Все женщины были достаточно молоды, чтобы… ну, в общем, чтобы называться его подружками.
Ему не хватало воображения, чтобы представить себе, что могут делать женщины его возраста (сорок девять лет и девять месяцев), когда остаются дома одни. Воспитывают своих подрастающих детей? Учат их, как надо одеваться в разных случаях жизни? А может, вспоминают тех негодяев, которые загубили их жизнь? Или, наоборот, чувствуют сильное облегчение, оказавшись наконец вдали от страхов и унижений семейной жизни? Вполне возможно, что они чувствуют себя счастливыми — гораздо счастливее, чем были в молодости. Но что бы они ни делали, их жизнь представлялась Рори чем-то далеким и загадочным, параллельной вселенной, в которую ему никогда не найти доступа.
С молодыми женщинами было гораздо проще. Они за свою жизнь еще не успели так наволноваться. А вот что касается женщин младше его лет на десять, то те уже не могли отвлечься от громкого тиканья своих биологических часов. Причем это касалось не только бездетных особ, но и одиноких матерей, которые в некотором смысле были еще хуже. Даже если развод в свое время стал для них облегчением.
Их тела все еще были в прекрасной форме, их яйцеклетки прилежно созревали и страстно жаждали оплодотворения. И даже если у них уже имелся ребенок (или двое), они все равно хотели зачать еще одного, чтобы не упустить свой шанс и создать новую, настоящую семью.
Рори не мог винить их за такое желание. Он очень хорошо их понимал. Его одинокое сердце жаждало, по существу, того же самого.
Настоящей семьи.
Оглядываясь назад, на разбитые обломки бывшей семьи, он жаждал невозможного, а именно — снова собрать по кусочкам свою жизнь. Так что ничего криминального в желаниях тридцати- или сорокалетних женщин он не находил. Но большинство из них хотели слишком многого и сразу. После одного-единственного ужина, похода в кино или в постель он чувствовал, что они начинают смотреть на него как на материал, пригодный для создания семьи, и от этого они словно брали его на поруки, а ему становилось скучно. В большинстве современных женщин было что-то до смешного старомодное: они приравнивали секс к замужеству и детям. Но благодаря его операции ни у кого из них, разумеется, никаких детей не появлялось.